Архангельский поселок был настоящим заповедником, излюбленным местом важных персон, подобных Марченко, простых смертных туда не пускали. Деятели коммунистической партии называли их пролетариями, но вовсе не в том лозунговом смысле, что возглашался с трибун. В окружающих деревнях крестьяне продавали на обочинах овощи по дешевке, покупали водку, жили в деревянных избах, где водопровод или другие нормальные удобства были попросту неведомы. А отгороженные дощатым забором двухметровой высоты и окрашенные для камуфляжа зеленой краской под цвет листьев дома представляли иной мир, вовсе не похожий на тот, по другую сторону забора, на мир с жизнью, полной лишений и забот.
Партия не экономила на содержании дач, спрятавшихся за знаками «Въезд запрещен», понаставленными вокруг архангельского леса. Излучину реки превратили в озеро. Истощенные арестанты прорыли канал поперек излучины, так что она оказалась в исключительном пользовании высокопоставленных дачников. Летом они с домочадцами катались на лодках, купались, ловили рыбу под присмотром Жени или Саши, служащих дачного поселка, которые обитали в деревянной хижине на краю озера. Зимой бегали на лыжах, охотились, таскали окуней из проруби на мормышку или блесну. Марченко и члены его семьи имели для прогулок по снегу самое лучшее оснащение: лыжи из Австрии, германские крепления, бесподобную спортивную одежду от французов. Никому из них это не помогало в работе, зато, благодаря своей исключительности, они имели возможность получать многое, не тратя ничего.
Марченко постоянно жил в предвкушении этих золотых деньков конца недели. Он здесь отдыхал от напряженных телефонных переговоров и политических маневров внутри КГБ, связанных с борьбой за власть. Особую радость у него вызывали полуденные часы на свежем воздухе с бутылкой отменного домашнего самогона, с охотничьими копчеными сосисками и свежим хлебом в рюкзаке и с двумя поколениями членов его семьи на буксире. Даже после тридцати двух лет чекистской службы он не мог по окончании дня, проведенного с семьей, избавиться от мысли, что Таня, их дети и внуки всегда оставались на главном месте, если не считать работу в Центре. Было ли это после походов за черникой в летнее время или лыжных пробежек зимой, его всегда охватывало волнение, когда он видел солнце, заходящее за излучиной реки, вершины сосен и — главное, основное — свою семью.
Он повернулся и пошел по узкой дорожке к даче, пристроившейся под могучими стволами, вдвое превышавшими высоту корабельных мачт. Рядом с огородом и детской горкой, которые он миновал, находился летний домик, им за недостатком времени хозяин никогда не пользовался. Там находились и сауна, и погреб, постоянно запертый.
Таня, примерная жена, всегда встречала главу семейства пылающим в камине огнем в зимнее время и холодными напитками летом. Они дополнялись любимым блюдом генерала: банкой охлажденной белужьей икры, доставляемой браконьерствующими рыбаками, а также друзьями с Нижней Волги, куда ездили за самой лучшей осетриной.
Генерал намазывал толстый слой черного подсоленного лакомства на мягкий ломоть хлеба, и у него возникало непреодолимое желание выпить, а затем и повторить. После он приступал к делу. На кухонном окне у Тани хранился под листом оргалита длинный список телефонов, куда он должен был сделать ответные звонки. Были отмечены их срочность, последовательность. Сегодня в реестре значилось и имя Наташи Трофименко.
— Она очень настаивала, — сказала Таня. — И очень волновалась.
Откупоривая банку с маринованными огурцами и выкладывая сосиски, она смотрела на мужа — он был спокоен и вряд ли размышлял о причине Наташиного звонка, казалось Тане.
— Она сказала, это очень срочно, у нее важная информация.
Марченко презрительно фыркнул и вытер салфеткой рот.
— Эта сука всегда говорит, что у нее есть что-то важное для меня, — выкручивался он. — Она думает, будто нет ничего более важного, чем она сама.
Звучало неубедительно. Посторонним наверняка могло показаться не совсем обычным, что майор КГБ не только знает домашний телефон начальствующего генерала, но и пользуется им столь свободно. А если бы кто-нибудь увидел Наташу Трофименко, у него возникло бы еще большее подозрение насчет поведения Марченко.
Он принял душ, чтобы освежиться и протрезветь. При этом думал, как распроститься с семейством Юрия. И только после того, как сын подмел свежевыпавший снег с дорожки и прокрутил мотор своей «Лады», генерал почувствовал, что готов приступить к работе.
Наташа Трофименко опередила его, позвонив полчаса спустя. По настроению своей жены Марченко понял, что произошла довольно серьезная перепалка по телефону — Таня, видимо, решила, что муж уклоняется от настырной майорицы. Хозяин выхватил у жены трубку.
— Слушаю. Марченко. — Голос генерала звучал как камнедробильная машина.
— У меня для вас новость, — выпалила Наташа. — Поляков готов стать на нашу сторону. Он будет есть из ваших рук. Можете использовать его, как вам нужно.
Марченко был восхищен услышанным, но никак не проявил этого.
— Ты уверена?
— Вполне, Виктор Петрович.
