Практически в каждом из своих писем Балакиреву, написанных сразу после их знакомства, Чайковский передает привет Николаю Андреевичу Римскому-Корсакову, называя его «Корсинькой». Из композиторов, членов «Могучей кучки», наиболее тесные отношения завязались именно с Николаем Андреевичем, стали дружбой-соперничеством двух композиторов на всю жизнь.
Римский-Корсаков никогда не забывал, как впервые встретился с Чайковским: «По окончании консерваторского курса Чайковский, получивший приглашение вступить в число профессоров Московской консерватории, переселился в Москву. Кружок наш знал о нем лишь то, что им сочинена симфония g-moll, из которой две средние части исполнялись в концертах Русского музыкального общества в Петербурге. К Чайковскому в кружке нашем относились если не свысока, то несколько небрежно, как к детищу консерватории, и, за отсутствием его в Петербурге, не могло состояться и личное знакомство с ним. Не знаю, как это случилось, но в один из приездов своих в Петербург Чайковский появился на вечере у Балакирева, и знакомство завязалось. Он оказался милым собеседником и симпатичным человеком, умевшим держать себя просто и говорить как бы всегда искренно и задушевно. В первый вечер знакомства, по настоянию Балакирева, он сыграл нам 1-ю часть своей симфонии g-moll, весьма понравившуюся нам, и прежнее мнение наше о нем переменилось и заменилось более симпатизирующим, хотя консерваторское образование Чайковского представляло собою все-таки значительную грань между ним и нами. Пребывание Чайковского в Петербурге было кратко, но в следующие за сим годы Чайковский, наезжая в Петербург, обыкновенно появлялся у Балакирева, и мы видались с ним»[245].
К этому времени состоялась встреча Петра с выдающимся композитором старшего поколения – Александром Даргомыжским. Их знакомство произошло в доме Шиловских. К музыке молодого автора маститый композитор относился весьма благосклонно. Чайковский бывал у Даргомыжского в его петербургской квартире, там, в том числе, встречался и с композиторами «Могучей кучки». По свидетельству Модеста Чайковского: «Центром их общения в то время была квартира Даргомыжского. Прикованный к дому смертельной болезнью, которая унесла его через год, он с увлечением и пылом юноши был занят сочинением “Каменного гостя”. Молодые друзья его видели в этом произведении краеугольный камень великого храма “музыки будущего” и, с вниманием следя за ходом созидания этой вещи, часто собирались у “учителя”, чтобы прослушать все, что он успевал написать, и, в свою очередь, показать ему свои работы. Петр Ильич, ранее познакомившийся с Даргомыжским в Москве у Бегичевых-Шиловских, был на одном из этих “импровизированных раутов”, как выразился в одном письме творец “Русалки”, вместе со своими новыми приятелями, встречался также с ними у Балакирева и в доме своей старинной знакомой, Е. Л. Хвостовой, одна из дочерей которой, довольно известная концертная певица (Алина Александровна, по мужу Полякова, ныне известная преподавательница пения в Москве.) того времени, была страстная “кучкистка”»[246].
В конце 1867 года произошло довольно значимое событие – в Россию приехал один из крупнейших европейских композиторов того времени, Гектор Берлиоз. Изначально по приглашению великой княгини Елены Павловны он должен был продирижировать серией концертов в Петербурге, Николай Рубинштейн предпринял все меры и даже лично поехал в столицу, чтоб пригласить Берлиоза в Москву – затея удалась, Берлиоз приехал и продирижировал московскими концертами. Чайковский сообщал брату Анатолию:
«Ты спрашиваешь, буду ли я в Петербурге? Благоразумие заставляет меня решить этот вопрос отрицательно. Во-первых, денег у меня на поездку нет, а во-вторых, как нарочно, на праздники сюда приезжает Берлиоз и дает здесь один общедоступный концерт и один вместо 4-го собрания Музыкального общества»[247].
31 декабря 1867 года Берлиоза чествовали в Московской консерватории. С приветственной речью, в числе других музыкантов, выступил и Чайковский. Это была единственная его встреча с французским композитором. Много лет спустя Чайковский писал: «…вообще я далеко не безусловный поклонник Берлиоза. У него в его музыкальном организме была какая-то неполнота, ему чего-то недоставало в умении чутко выбирать гармонии и модуляции. Есть в нем, одним словом, какой-то элемент уродливости, с которым я никак не могу помириться. Но это не мешало ему иметь душу самого высокого и тонкого художника, и иногда он достигал недосягаемой высоты»[248].
