Петр Чайковский полностью

Я провел весь июнь у Кости, где мне было очень приятно и где я написал целых два действия моей новой оперы, но, представь, не “Евфраима”, а “Евгения Онегина”! Довольно смелая мысль, но я писал с большим удовольствием и увлечением. Приехал я сюда 3 дни тому назад и успел устроить все так, что сегодня уж можно было сыграть свадьбу. Дело это было решено еще в конце мая, но до сих пор еще почти никто ничего не знает. На моей свадьбе будут только два свидетеля: брат Толя и Котек. Фамилия моей невесты – Милюкова. Мы сегодня вечером уезжаем в Петербург, где нужно будет познакомить жену с Папашей»[444].

Венчание Петра Ильича Чайковского и Антонины Ивановны Милюковой состоялось в храме Великомученика Георгия Победоносца на Малой Никитской улице 6 июля 1877 года. Свидетелями со стороны жениха были его брат Анатолий и скрипач Иосиф Котек. Венчал протоиерей Димитрий Разумовский, преподаватель Закона Божьего в Московской консерватории.

Вопреки всем надеждам, супружеская жизнь сразу не сложилась, ни физиологически, ни эмоционально. Через два дня после свадьбы брату Анатолию Чайковский подробно изложил все, что происходило:

«Толя!

Я бы жестоко солгал перед тобой, если б стал тебя уверять, что я уже вполне счастлив, вполне привык к новому моему положению и т. д. После такого ужасного дня, как день 6-го июля, после этой бесконечной нравственной пытки, – нельзя скоро оправиться. <…> Теперь расскажу тебе все по порядку. Когда вагон тронулся, я готов был закричать от душивших меня рыданий. Но нужно было еще занять разговором жену до Клина, чтобы заслужить право в темноте улечься на свое кресло и остаться одному с собой. На второй станции после Химок в вагон ворвался Мещерский[445]. Увидя его, я почувствовал необходимость, чтоб он меня куда-нибудь поскорее увел. Он так и сделал. Прежде чем начать какие бы то ни было разговоры с ним, я должен был дать волю наплыву слез. Мещерский выказал много нежного участия и очень поддержал мой падавший дух. Возвратившись после Клина к жене, я был гораздо покойнее. Мещерский устроил, что нас поместили в купе, и засим я заснул как убитый»[446].

В Петербурге супруги остановились в гостинице «Европейская».

«Обедали мы у себя, – писал Петр Ильич. – Вечером ездили в коляске на острова. Погода была довольно скверная и моросило. Просидели одно отделение и поехали домой. По части лишения девственности не произошло ровно ничего. Я не делал попыток, ибо знал, что, пока я не войду окончательно в свою тарелку, – все равно ничего не выйдет. Но были разговоры, которые еще более уяснили наши взаимные отношения. Она решительно на все согласна и никогда не будет недовольна. Ей только нужно лелеять и холить меня. Я сохранил себе полную свободу действий. Принявши добрую дозу валерьяна и упросивши конфузившуюся жену не конфузиться, я опять заснул как убитый. Этот сон большой благодетель. Чувствую, что недалеко время, когда я окончательно успокоюсь»[447].

И все же Чайковский надеялся, что все цели, для которых он вступил в этот брак, еще вполне осуществимы: «…я до того обеспечил себе свободу действий, что, как только мы с женой привыкнем друг к другу, она не будет меня стеснять ни в чем. Не нужно себя обманывать: она очень ограниченна, но это даже хорошо. Умная женщина вселяла бы во мне страх к себе. Над этой я стою так высоко, я до такой степени доминирую ее, что по крайней мере никакого страха перед ней я не испытываю»[448].

Но все надежды начали рушиться. Кроме проблем с супружеской жизнью, была еще и другая, не менее серьезная – отсутствие средств. Приданое Антонины так и не удалось обратить в капитал, на который Чайковский так рассчитывал. Лес в Клинском уезде не удалось продать, а пришлось заложить на очень невыгодных условиях. Вернувшись из Петербурга в Москву, Чайковский вынужден был обратиться за помощью к фон Мекк:

«Надежда Филаретовна!