Петр Чайковский полностью

Кроме душевного состояния, насущным был вопрос денег для жизни в Европе. Чайковский в тот же день обратился к своему издателю Петру Юргенсону с просьбой о любой работе: «Я очутился за границей и должен здесь прожить несколько времени. Между тем, денег мало, курс ужасный. Я тебя хочу просить заказать мне что-нибудь для тебя нужное. Я не гнушаюсь никакой работой, лишь бы она принесла мне деньги. Что тебе нужно: романсы, пиэсы, переложения, переводы? Ради Бога, не стесняйся заказывать мне самые черные работы. Я теперь еще нездоров, но скоро оправлюсь совершенно и с радостью примусь за всякую работу»[457].

Из Берлина братья уехали в Швейцарию в Кларан – небольшое селение на берегу Женевского озера. Здесь они поселились на вилле Ришелье: «Я живу в восхитительном месте, имею пред своими глазами Женевское озеро и обрамляющие его чудные горы. Тем не менее, я весьма печален и потерял вкус к жизни. Боюсь, что такое мое состояние долго продолжится и мне нельзя будет работать»[458].

Сестре Александре Чайковский сообщал о своей жизни: «Мы устроились здесь с Толей очень дешево и очень хорошо. Место чудесное; окна выходят прямо на озеро, и погода стоит восхитительная. Если б на душе был покой, то как было бы хорошо в этой тишине. Но все соединилось, чтобы покоя на душе не было. Писем из России до сих пор не получаем; курс ужасный и не предвидится конца его падению. Мы плотим вдвоем 13 франков в день: имеем превосходные две комнаты, отличный обед, безусловную тишину (потому что кроме нас живут только двое: какой-то русский с женой), вид удивительный, учтивую прислугу, внимательную хозяйку; словом, могло бы быть очень хорошо, если б…»[459]

Чайковский нашел в себе силы рассказать о случившемся с ним, рассказал он единственному человеку – Надежде фон Мекк. С одной стороны, Петр Ильич вновь обратился к ней за деньгами, так как их с Анатолием материальная ситуация действительно была критической, с другой – он видел в ней того человека, которому можно излить душу, не ожидая осуждения:

«Надежда Филаретовна!

Вы, вероятно, очень удивитесь, получивши это письмо из Швейцарии. Не знаю, получили ли Вы письмо мое, писанное вскоре по приезде в Москву и адресованное Вам в Неаполь. Ответа на это письмо я не получал. Вот что произошло потом.

Я провел две недели в Москве с своей женой. Эти две недели были рядом самых невыносимых нравственных мук. Я сразу почувствовал, что любить свою жену не могу и что привычка, на силу которой я надеялся, никогда не придет. Я впал в отчаяние. Я искал смерти; мне казалось, что она единственный исход. На меня начали находить минуты безумия, во время которых душа моя наполнялась такою лютой ненавистью к моей несчастной жене, что хотелось задушить ее. Мои занятия консерваторские и домашние стали невозможны. Ум стал заходить за разум. И между тем, я не мог никого винить, кроме себя. Жена моя, какая она ни есть, – не виновата в том, что я поощрил ее, что я довел положение до необходимости жениться. Во всем виновата моя бесхарактерность, моя слабость, непрактичность, ребячество!

В это время я получил телеграмму от брата, что мне нужно быть в Петербурге по поводу возобновления “Вакулы”. Не помня себя от счастья хоть на один день уйти из омута лжи, фальши, притворства, в который я попался, поехал я в Петербург. При встрече с братом все то, что я скрывал в глубине души в течение двух бесконечных недель, – вышло наружу. Со мной сделалось что-то ужасное, чего я не помню. Когда я стал приходить в себя, то оказалось, что брат успел съездить в Москву, переговорить с женой и с Рубинштейном и уладить так, что он повезет меня за границу, а жена уедет в Одессу, но никто этого последнего знать не будет. Во избежание скандала и сплетней брат согласился с Рубинштейном распустить слух, что я болен, еду за границу, а жена едет вслед за мной.

Теперь я очутился здесь среди чудной природы, но в самом ужасном моральном состоянии. Что будет дальше? Очевидно, я не могу возвратиться теперь в Москву. Я не могу никого видеть, я боюсь всех, наконец, я не могу ничем заниматься. Но и ни в какое другое место России я ехать не могу. Я даже боюсь отправиться в Каменку. Кроме семейства сестры, у которой есть уже большая дочь, там живет многочисленное семейство матери ее мужа, его братья, наконец, целая масса служащих при заводе и разных других лиц. Как они будут смотреть на меня! Что я буду им говорить! Наконец, я не могу теперь говорить ни с кем и ни о чем.

Мне нужно прожить здесь несколько времени, успокоиться самому и заставить немножко позабыть себя. Мне нужно также устроиться так, чтоб жена моя была обеспечена, и обдумать дальнейшие мои отношения к ней.