Полуголодная жизнь в шалашах, посреди болот, в сыром климате обыкновенно заканчивалась лихорадкой, горячкой или цингой. Иностранных инженеров поражало равнодушие русского простонародья к смерти. Когда кто-нибудь из рабочих заболевал, то просто ложился на голую землю, отказываясь от лекарств и мало заботясь о том, выживет он или умрет. Умершего клали где-нибудь на видное место и зажигали рядом восковую свечу, чтобы собрать подаяние на погребение. Набрав достаточно денег, тело завертывали в рогожу, обвязывали, как мешок, веревкой, клали на носилки, и двое мужиков несли умершего на кладбище. Порой по дороге несколько раз опускали тело на землю, затепливали свечу и снова собирали скудное даяние…
Скоро берега Невы покрылись невзрачными деревянными домиками, на которые русским — и боярам, и простолюдинам — было тошно смотреть, не то что жить в них. Но Петр не мог налюбоваться новым городком. Гавань на Балтике! Рай! Парадиз!
Выйти в море, однако, все еще было нельзя — на горизонте постоянно маячила шведская эскадра Нумерса. Не был безопасен Петербург и со стороны суши. В июне шведский генерал Крониорт пошел разорять новую русскую крепость. Петр лично вышел ему навстречу с четырьмя конными полками и в жарком бою на реке Сестре отбился, порубив с тысячу шведов.
С берегов Сестры царь сразу же отправился в Лодейное поле, спускать на воду готовые корабли. Между тем наступила осень, и шлиссельбургский и шлотбургский губернатор Меншиков впервые познакомился с петербургским октябрем: солнца давно нет, страшный ветер и дождь целый день, воды с моря набивает столько, что иной день и рухлядь в домах подмокает… Тяжко стало Данилычу в столь гнилом месте одному, без компании, и он, с обычными шутками, звал к себе Петра, который в это время катался по Ладожскому озеру: «Не ведаем, для чего так замешкались; разве тем замедление чинится, что ренского у вас, ведаем, есть с бочек десять и больше, и потому мним, что, бочки испраздня, хотите сюда приехать… О сем сожалеем, что нас при том не случилось».
Бочки с рейнским испразднились не скоро. Когда Петр возвратился в Петербург, Неву уже прихватил ледок. Невзирая на это, царь едет на море и около Котлина меряет морскую глубину: здесь будут батареи, оборона Петербургу. Своими руками он делает модель новой крепости — Кроншлота — и едет в Воронеж, посмотреть исправность азовской флотилии.
В ноябре явился в устье Невы первый иностранный купеческий корабль с солью и вином. На радостях петербургский губернатор Меншиков угостил на славу храброго шкипера, не побоявшегося шведских каперов и подарил ему 500 золотых; матросам выдали по 30 талеров.
А Шереметев этой осенью забирал у шведов города и городки. Петр в письмах нахваливал фельдмаршала: «Музыка твоя хорошо играет: шведы горазды танцовать и фортеции отдавать». Вся Ингрия была в руках у русских. Зимовать Шереметев ушел в Эстляндию, как в прошлом году в Лифляндию. Гости были прежние — казаки, калмыки, башкиры, — и гостили они по-прежнему. Шлиппенбах в очередной раз бежал, города Везенберг, Вейзенштейн, Феллин, Обер-Пален, Руин были превращены в груды золы. Скота и людей было взято вдвое против прошлого года.
Карла мало заботило разорение его прибалтийских владений. На тревожные доклады Пипера он равнодушно отвечал: «Успокойтесь, мой дорогой Пипер, ведь противник не сможет унести крепости с собой. Чем больше крепостей занял царь, тем больше славы мы добудем, вернув их». Как когда-то в Стокгольме, он был вновь увлечен охотой, только зверь на этот раз был покрупнее — польский король. Карл травил Августа по всей Польше: в Торне, Пултуске, Львове — и все никак не мог обложить его. Тем временем варшавский сейм низложил Августа и возложил польскую корону на молодого познаньского воеводу Станислава Лещинского. Верные Августу вельможи собрали в Сандомире свой сейм, на котором объявили избрание Станислава незаконным.
Сейм воевал с сеймом, Карл с Августом, шляхтичи, засыпая вечером, не знали, сторонниками какого короля они проснутся наутро; Лещинский, глядя на все это, хлопал глазами. Конца польскому безнарядью не предвиделось. Война, превратившаяся поначалу в охоту, вырождалась в длительное взаимное кровососание.