Петр одобрил план, и учение началось. Гюйсен давал царю самые лестные отзывы о своем ученике, писал, что царевич много читает, делает выписки из прочитанного, советует учиться своим сверстникам; прочел шесть раз Библию: пять раз по-славянски и один раз по-немецки; прочел всех греческих отцов церкви и все духовные и светские книги, которые были переведены на русский язык; по-французски и по-немецки говорит и пишет очень хорошо. Царевич, по словам учителя, разумен выше своего возраста, тих, кроток, благочестив. Вот только математика и военные науки даются ему плохо, а военных экзерциций и фехтования он просто не переносит. Петр чуял в этих избирательных успехах сына какой-то смутный протест, и не без основания.
Приезды Петра в Москву теперь превращались для Алеши в настоящую муку, потому что царь экзаменовал его преимущественно в тех науках, которые вызывали у него отвращение. Встретив небрежение и нерадение, Петр, не задумываясь, пускал по привычке в ход дубинку и кулаки. Юноша все больше тосковал по матери, не теряя надежды хотя бы на краткую встречу с ней.
Царица Евдокия между тем носила одежду инокини не более полугода. Постригли ее тайно — не в церкви, а в келье, и потому в Суздальском Покровском монастыре не знали об ее иноческом чине. Для русских людей она оставалась законной царицей. (Впрочем, даже постриженные царицы и царевны при желании вели в монастырях вполне светский образ жизни.) Нарядившись в телогрею и повойник, она принимала у себя в кельях гостей и выезжала в окрестные монастыри, молиться за царевича Алексея Петровича.
В январе 1704 года она простудилась и слегла. Узнав о ее болезни, царевич не выдержал — помчался в Суздаль, невзирая на строгое батюшкино запрещение видеться с матерью. Наговорились и наплакались вдоволь. На обратном пути Алеша неотступно думал об одной истории, вычитанной недавно в Несторовой летописи. Когда князь Владимир проведал о том, что жена Рогнеда покушалась на его жизнь, то приговорил ее к смерти. Но, войдя в ее покои, чтобы своими руками убить ее, князь встретил своего сына, малолетнего Изяслава, который, подавая ему меч, сказал: «Разве ты думаешь, что ты здесь один?» История не шла у Алеши из головы. А вот батюшка, похоже, думает, что он один…
Царевна Наталья Алексеевна сразу донесла брату о свидании царевича с матерью. Петр немедленно вызвал сына для отчета к себе, под Нарву, где в то время находился с войсками. Пусть, кстати, и привыкает к походной отцовской жизни. Может, выучится фортификации и артиллерии хоть на практике…
Русская армия расположилась под Нарвой в тех же местах, что и четыре года назад. Гарнизоном командовал тот же самый генерал Горн, который и на этот раз не сомневался в неприступности городских укреплений — ведь гарнизон увеличился втрое против прежнего. Кроме того, комендант пребывал в уверенности, что ему и теперь придется иметь дело не с обученной армией, а с наспех собранной толпой московитов. Комендантов Ниеншанца и Нотебурга, подписавших почетные капитуляции, Горн держал в тюрьме как изменников.
Но что-то все-таки изменилось. Прежде всего, на выручку Нарве шел уже не шведский король, а Шлиппенбах, который, будучи отучен Шереметевым от лихих налетов, не очень-то и спешил. Только 8 июня Горн, стоя на башне с подзорной трубой, различил вдали, на Вейзенбергской дороге, синие мундиры, шляпы с белой обшивкой и желтобелые знамена. Русские вывели навстречу неприятелю несколько полков, оба войска сблизились и потонули в клубах порохового дыма и пыли. Было слышно, как шведы стреляют залпами, а русские отвечают беспорядочным огнем. Горн распорядился послать навстречу Шлиппенбаху тысячу человек под командованием полковника Лоде. Ворота Нарвы открылись, и шведы под барабанный бой двинулись со штыками наперевес к месту боя. Завидев у себя в тылу противника, русские начали отступать. Передовой драгунский эскадрон Лоде вплотную приблизился к войскам Шлиппенбаха и соединился с ними. Дальше произошло что-то непонятное — солдаты Шлиппенбаха окружили и стали колоть и рубить нарвских драгун! Когда Лоде понял, в чем дело, было уже поздно: его отряд находился слишком далеко от Нарвы. Семеновский и Ингерманландский полки, переодетые шведами, учинили под стенами крепости настоящую бойню; назад в Нарву вернулось не более половины вышедших в поле солдат.
Хохот, раздававшийся этим вечером в русском лагере, был ничуть не тише того веселья, которое царило в Нарве четыре года назад. Петр без конца сыпал шутками. Высокочтимым господам шведам показан зело изрядный нос! А все потому, что пред их очами гора гордости стояла…
Настоящий Шлиппенбах был разбит несколькими днями позже. Он бежал в Ревель и известил оттуда Горна, что уже не имеет достаточных сил выйти в поле.