Быстрому завершению минных работ мешали подземные ключи, а также вода во рву, которая просачивалась в минные галереи. В результате Гордону так и не удалось заложить мину на своем участке. Зато державный бомбардир успешно подвел подкоп под самый вал и, заложив четыре ящика пороха, велел приготовиться к штурму. 15 октября на военном совете генералиссимус Фридрих отдал приказ: после завтрака идти на приступ.
Чересчур деятельный Гордон и на сей раз едва не испортил диспозицию — раньше всех завладел рвом и приставил лестницы к валу. Пришлось приказать ему вернуться и ждать сигнала к общему штурму — взрыва мины. Около полудня мину наконец зажгли. Она долго дымилась от сырости, но когда взорвалась, вал значительно осел. Преображенцы без труда овладели разрушенным валом и ворвались в Городок, захватив 14 знамен и вторично взяв в плен коменданта.
Стрельцы с подьячими укрылись в укрепленном лагере. Весь следующий день наши обстреливали неприятельский лагерь из пушек и мортир. Вновь отличился бомбардир Петр Алексеев, который повалил многие шатры во вражеском стане. Однако король польский оставался непреклонен и не желал сдаваться без боя.
17 октября генералиссимус Фридрих двинул войско на последний приступ. Стрельцы, озлобленные потерей Городка и канонадой, дрались не на шутку, убили и ранили наших человек с тридцать, но, окруженные и теснимые со всех сторон, вынуждены были в конце концов сдаться. Польского короля со связанными руками притащили в шатер генералиссимуса Фридриха. Вечером на пиру противники замирились.
На следующий день полки возвратились в Москву, еще не ведая, что разыграли перед государем Петром Алексеевичем последнюю потеху.
С некоторых пор князю-кесарю Ромодановскому прибавилось работы в Преображенском сыскном приказе. Приходилось во множестве подвешивать на дыбе московских людишек всяких чинов и званий, уличенных в том, что твердили они в кабаках и чужих домах на разные лады одну песню: дескать, связался царь с немцами, бражничает с ними да занимается одними потехами, а какое от этого может быть добро? Находились и такие смельчаки, которые лично подавали царю тетради, где было прописано, что в народе его поведение считают зазорным. «Надеялись и ждали, — сокрушался один такой податель, — что великий государь возмужает и сочетается законным браком, и тогда, оставя младых лет дела, все исправит на лучшее, но он, возмужав и женясь, уклонился в потехи, оставя лучшее, начал творити всем печальное и плачевное». Петра эти разговоры и тетради приводили в неистовую ярость. Болтунов и сочинителей велено было пытать и казнить принародно.
Но себе врать было незачем. Потехи и в самом деле опостылели. Петра тянуло за границу, куда его настойчиво звал Лефорт, но чем он сможет похвастать перед этой самой просвещенной Европой? Тем, что покалечил сотню потешных на маневрах? Стыдоба. Петру хотелось проверить свои полки в деле. Настоящем деле. Лефорт, словно беспечная нянька, чье повзрослевшее дитя наконец-то выплюнуло соску и потянулось к отцовской сабле, с готовностью поддержал царя. Конечно, военная слава наиболее приличествует молодому государю. Вот только с кем скрестить шпаги? О войне со Швецией нечего и думать, шведская армия — одна из лучших в мире. Кроме того, война со Швецией означает войну с Европой, которая в этом случае вряд ли приветливо встретит столь задиристого гостя. У Речи Посполитой много, очень много взято русского, и все это неплохо было бы вернуть. Однако с Польшей Московское государство связано союзным договором против турок. И чего лучше! Война с неверными — вот то, чему будет рукоплескать вся Европа. И в каком выгодном свете после бесславных походов Голицына предстанет молодой государь, победитель султана, перед своими подданными!
Петру это предложение понравилось. Лев Кириллович подробнее ознакомил его с обстановкой на южных рубежах. Поводов для войны сколько угодно. Татары ежегодно опустошают Украйну, и гетман Мазепа завалил Посольский приказ просьбами о помощи. О том, чтобы отпустить русский полон из Крыма, хан не желает и говорить. Да еще Иерусалимский патриарх Досифей жалуется, что султан отдал святые места французам-папежникам, а те отняли у православных Гроб Господень, половину Голгофы, церковь Вифлеемскую и святую пещеру, разломали все деисусы, раскопали трапезу, где раздается святой свет, — в общем, разорили христианство хуже, чем турки и арабы. Ввиду такой беды просит патриарх взять Иерусалим под высокую царскую руку. Одна загвоздка: воевать с турками придется в одиночку, так как Польша давно уже не воюет, а ведет постыдные переговоры с султаном.
Петру было все равно — в одиночку так в одиночку. Даже лучше. Тем больше славы. Лефорт думал так же.