В Дептфорде Петр снял дом адмирала Джона Бенбоу и углубился в черчение корабельных планов и математические выкладки. Часто ездил на верфи и посещал Вулич, знаменитый литейным заводом и обширнейшим в мире арсеналом, — отведывать метания бомб и учиться морской артиллерии. В дни, когда английская погода была особенно английской, в походном журнале появлялась запись: «Были дома и веселились довольно», то есть пили целый день за полночь. Особенно бурно отпраздновали заключение договора на ежегодные поставки в России английского табаку. Петр считал, что договор обеспечит казне 200 000 рублей чистого дохода. На радостях учинили такой бой с Ивашкой Хмельницким, больше какового и быть невозможно, со многим выкликанием «виват!». Да тут же сочинили и послали в Москву указ, который, против всех прежних указов, дозволял всем подданным, какого ни есть чина, никоциан курить и употреблять.
Между тем в Лондоне не забывали высокого гостя. В марте Вильгельм попотчевал Петра примерной морской битвой близ острова Уайт. На обратном пути царь посетил Виндзор и нашел, что дворец зело изряден. Однако поспешил в Дептфорд — верфь для него была привлекательнее.
Приезжали в Дептфорд английские епископы во главе с епископом Солсберийским Бернетом. Посидели полчаса, поболтали о том о сем. Несмотря на то что Петр крайне заинтересовался устройством англиканской церкви с ее подчинением королю, Бернет покинул Дептфорд в не совсем набожном недоумении относительно путей Провидения, вручившего такому необузданному человеку власть над столь значительной частью света.
А на другом берегу моря Лефорт, оставшийся в Амстердаме, читал веселые письма волонтера Михайлова и жаловался: «Господин коммандёр! Слава богу, што вы здорове живете у Лонду город, а мы здесь не очень веселием, для ради: у нас нету лакрима кристи и англески бутель сек[30] нету. Если изволишь долги жить в Англески земла, пужалесту, прешли пития доброй; али я с кручина умру, али к тебе поеду. А воистине, без тебе нельзя мне жить, не забывай слуга твоё».
Весной Петр внял голосу доброго друга, и 25 апреля покинул Англию.
После его отплытия адмирал Джон Бенбоу осмотрел свой дом и пришел в ужас. На стол королевской канцелярии лег счет, оплатить который адмирал намеревался заставить правительство, навязавшее ему таких постояльцев. Длинная опись повреждений повергла в дрожь королевского казначея. Полы и стены заплеваны, запачканы следами веселья, мебель поломана, камины полуразрушены, занавески оборваны, перины и подушки выпотрошены, картины на стенах служили мишенью для стрельбы, газоны в саду затоптаны так, словно по ним маршировал целый полк в железных сапогах… Да ни одна лондонская таверна не знала таких разрушений! Убыток, оцененный в огромную по тем временам сумму в 350 фунтов стерлингов, был адмиралу возмещен.
Среди почты, дожидавшейся царя в Амстердаме, было неприятное донесение от русского посланника в Вене о том, что там появился какой-то польский ксендз, который всюду рассказывает, будто в Москве вспыхнул бунт, царевна Софья возведена на престол, князь Василий Голицын освобожден из ссылки и вновь вступил в управление государством и весь народ присягнул царевне. Но письма от Ромодановского и Виниуса не содержали никаких тревожных известий, и Петр махнул на ксендза рукой. Обычный брехун! Вскоре, однако, подтвердилось, что дыма без огня не бывает.
Богомольцы, странники и нищие, несметными толпами стекавшиеся в Москву на праздники, давно уже не ходили к Девичьему монастырю — знали, что все равно не пустят: сто солдат Преображенского и Семеновского полков днем и ночью несли караул у ворот, на стенах и башнях монастыря, пресекая всякое общение заточенной царевны с посторонними.
Софье были отведены кельи, выходившие окнами на север, на Девичье поле. При ней находились прислужницы — мамка, две казначеи и девять постельниц. Сестры и другие родственники могли навещать ее только в большие праздники. В затворе Софья совсем опустилась: спала по десять-двенадцать часов, ходила нечесаная и неприбранная, пропускала церковные службы, до которых прежде была большая охотница. Вместе с тем она нашла утешение в хорошем столе, благо корма и питья ей отпускали вдоволь — ежедневно с Кормового и Хлебного дворов в Девичий монастырь доставляли 4 стерляди паровых, 6 стерлядей ушных, 2 щуки, леща, 3 язя, 30 окуней и карасей, 3 связки белорыбицы, 2 ведра икры зернистой, 2 ведра сельдей, 4 блюда просоленной стерлядины, хлеб белый, красносельский, сайки, калачи, пышки, пироги, караваи, ореховое масло, пряные зелья, сахарные головы, леденцы белые и красные, конфекты; запить все это можно было ведром меду приказного и ведром пива мартовского, двумя ведрами пива хмельного легкого, двумя ведрами браги, ведром водки коричневой и пятью кружками водки анисовой. Она ела много и часто, с тем наслаждением, которое доставляет пища очень одиноким людям; но бывало, что она часами сидела у окна, не притронувшись к яствам, тупо уставившись на темно-зеленые кафтаны караульных солдат, — неопрятная, безобразно растолстевшая.