– Вологодский купчина, Иван Жигулин, самолично привез челобитную, молит допустить перед очи, – особо внятно проговорил Андрей Андреевич.
Петр кивнул. Виниус, легко колыхаясь тучным телом, подошел к двери, кого-то окрикнул, проворно сел на место. За ним вошел широкоплечий купчина, стриженный по-новгородски – с волосами на лоб, сильное лицо, острый взгляд исподлобья. Размашисто перекрестясь, поклонился в ноги. Петр трубкой указал на стул:
– Велю – сядь… (Жигулин только шевельнул бровями, сел с великим бережением.) Чего просишь? (Жигулин покосился на Виниуса.) Говори так…
Жигулин, видимо, смекнул, что здесь не разбивать лоб, а надо показывать мошну, с достоинством разобрал усы, поглядел на козловые свои сапоги, кашлянул густо:
– Бьем челом великому государю… Как мы узнали, что ты корабли строишь на Двине, – батюшки, радость-то какая! Хотим, чтоб не велел нам продавать товар иноземцам… Ей-ей, даром отдаем, государь… Ворвань, тюленьи кожи, семга соленая, рыбья кость, жемчуг… Вели нам везти на твои корабли… Совсем разорили нас англичане… Смилуйся! Уж мы постараемся, чем чужим королям, – своему послужим…
Петр блестел на него глазами, потянувшись, хлопнул по плечу, оскалился радостно:
– К осени два корабля построю, да третий в Голландии куплен… Везите товар, но без обману, – смотри!..
– Да мы, господи, да…
– А сам поедешь с товаром?.. Первый коммерциенрат… Продавать в Амстердам?..
– Языкам не учен… А повелишь, так – что ж… Поторгуем и в Амстердаме, в обман не дадимся.
– Молодец!.. Андрей Андреевич, пиши указ… Первому негоцианту-навигатору… Как тебя, – Жигулин Иван, а по батюшке?..
Жигулин раскрыл рот, поднялся, глаза вылезли, борода задралась…
– Так с отчеством будешь писать нас?.. Да за это – что хошь!..
И, как перед Спасом, коему молился об удаче дел, повалился к царским ножкам…
Жигулин ушел. Виниус скрипел пером. Петр, бегая по комнате, ухмылялся. Остановился:
– Ну, что у тебя еще?.. Читай короче…
– Опять разбойные дела. На троицкой дороге обоз с казной разбили, двоих убили до смерти… По розыску взят со двора Степка Одоевский, младший сын князя Семена Одоевского, привезен в простой телеге в Разбойный приказ, и там он повинился, и учинено ему наказание: в приказе, в подклети бит кнутом, да отнято у него бесповоротно дом на Москве и четыреста дворов крестьянских. Отцом, князем Семеном, взят на поруки… А из дворни его, Степки, пятнадцать человек повешено…
– Андрей Андреевич, вот они, князья, бояре – за кистени взялись, разбойничают…
– Истинно, разбойничают, Петр Алексеевич.
– Тунеядцы, бородачи!.. Знаю, помню… У каждого нож на меня припасен… (Свернул шею.) Да у меня на каждого – топор… (Плюясь, дернул ногой. Растопыренными пальцами вцепился, потянул скатерть. Виниус поспешно придержал чернильницу и бумаги.) У меня теперь сила есть… Столкнемся… Без пощады… (Пошел к двери.)
– Прости, Петр Алексеевич, еще два письма… От цариц…
– Читай, все одно…
Он вернулся к окну и ковырял трубку. Виниус с полупоклоном читал:
– «…Здравствуй, радость моя, батюшка, царь Петр Алексеевич, на множество лет… (Петр повернул к нему изумленную бровь.) Сынишка твой, Алешка, благословения от тебя, света моего радости, прошу. Пожалуй, радость наша, к нам, государь, не замешкав… Ради того у тебя милости прошу, что вижу государыню свою бабушку в великой печали… Не покручинься, радость моя государь, что худо письмишко: еще, государь, не выучился…»
– Чьей рукой писано?
– Великой государыни Натальи Кирилловны дрожащей рукой, невнятно.
– Ну, ты отпиши чего-нибудь… Гамбургских, мол, кораблей жду… Здоров, в море не хожу, пусть не кручинятся… Да чтоб скоро не ждали, слышишь…
Виниус проговорил с тихим вздохом:
– Царевича Алексея Петровича к письму своеручно приложен пальчик в чернилах…
– Ну ладно, ладно – пальчик… (Фыркнул носом, взял у Виниуса второе письмо.) Пальчик!..
Письмо от жены он прочел в лодке. Свежий ветер с моря наполнял парус, утлый ботик, как живой, нырял и взносился, пенные волны били о борт, пена воды пролетала с носа. Петр, сидя у руля, читал забрызганное, прижатое к колену письмишко…
«Здравствуй, мой батюшка, на множество лет… Прошу тебя, свет мой, милости, обрадуй меня, батюшка, отпиши о здоровье своем, чтобы мне, бедной, в печалях своих порадоваться… Как ты, свет мой, изволил уйтить и ко мне не отписал ни единой строчки… Только я, бедная, на свете бессчастная, что не пожалуешь, не пишешь о здоровье своем… Отпиши, радость моя, ко мне, – как ты ко мне изволишь быть… А я с Олешенькой жива…»
Ботик черпнул бортом. Петр торопливо положил руль налево, большая волна, шумя пеной, плеснула в борт, окатила с головы до ног. Он засмеялся. Ненужное письмецо, сорванное ветром у него с колена, взлетело и вдалеке пропало в волнах…
