Она говорила что-то ещё, а я зацепился за имя императора и прокручивал его в голове снова и снова. Годунов? Какой-то Борис Годунов – император? Да как такое вообще возможно? Как? Нет, я не идиот, и уже давно понял, что, похоже, нахожусь в другом месте, не в своей родной Российской Империи, и это всё не плод моего больного воображения, потому что я всё мог бы представить, и магию, и девок стриженных, обучающихся совместно с мужчинами, но Борис Годунов – император? Это точно не привычный мне мир. Только вот не слышал я никогда такого, что со мной приключилось ни от кого, ни от еретиков или заморских купцов и послов. Про переселение души мне поведал индийский посол с дарами и посланием, когда за столом речь зашла о душе и мирских деяниях, я тогда только посмеялся над ним. Язычники, они и есть язычники. Но зря, видать, посмеялся.
Обведя взглядом столовую, я только покачал головой. Тяжело мне будет, ох как тяжело. Но ничего. Если это тот самый второй шанс, дарованный Богом, то я приму его, как и молился я ранее. Ещё бы понять, какую роль в этом месте играет род Романовых, ежели так случилось, что Михаила Фёдоровича Романова никто на царствование не позвал.
– Ты меня слушаешь? Петя! Обрати на меня уже внимание! – Наташа села рядом со мной, бесцеремонно подвинув Карамзина, который покраснел и уставился в пол, что-то бормоча себе под нос. Я вздрогнул и принялся разглядывать сестрицу. А ведь она хороша. Я-то помню её всегда бледненькой и недужной. Ещё до того, как чахотку Наталия подхватила, которая и свела её душу безгрешную в могилу. Сейчас же я видел, что здоровая Наташка, просто кровь с молоком. А уж когда злится, что аж искры из тёмных глаз летят, так и просто загляденье. – Пётр! – прошипела сестра, а я же словно очнулся.
– А ну, не смей на меня орать, – не ожидала Наташка, точно не ожидала, что я её осажу. Неужто никогда такого не было ранее? Ну, тогда это плохо для неё, по себе знаю, как привыкать к изменениям тяжело. Ещё с той поры знаю, как змею эту Меншикова к ногтю прижал. А ведь все считали, что положение этого дедова любимца, как скала, что никто не сможет его сковырнуть. Да было бы желание. А желание у меня тогда ого – го какое было. – Не вздумай более на меня голос повышать. Ты мне сестрица любимая, но ездить на себе я не позволю. Больше никому не позволю, – добавил я со злостью, которая всколыхнулась во мне, как всегда, бывало, когда я ту свою жизнь вспоминал.
– Ты не заболел? – она прищурилась и приложила руку к моему лбу. Я отшатнулся, бесцеремонно отбросив её руку. На людях такое обращение ко мне позволять, я тоже не буду, напозволялся, хватит.
– Я совершенно здоров, Наталия. И вполне могу сам постоять за себя. Не нужно носиться за мной и проявлять чувства свои на людях, тем самым принижая меня в глазах других. – Я действительно слышал перешёптывания у меня за спиной, и весёлый гогот того же Агушина, в котором громко было слышно, как он называет мою фамилию. Похоже, та стычка ничему его не научила и даже не намекнула на то, что теперь я не бесформенный тюфяк, которого привыкли они ранее видеть.
– Петя, – Наташа даже отшатнулась от меня. Яростные огни в её глазах потухли, а на их место пришло удивление. – Да как ты…
– Как я, что? – я наклонился к ней и уже шептал, чтобы никто, кроме Карамзина, которого я, увы, никуда деть пока не мог, не услышал нашего раздора. – Я уже не малыш Петенька, мне мамки-няньки не нужны. Да и ты мне сестра, а не нянька. Так что охолонись и забудь, как это на брата голос повышать. Иначе мы так разругаемся, что и про родство наше забыть сумеем.
– Знаешь, что, – Наташка вскочила и наклонилась к моему уху. Я одёргивать её не стал, с девки молодой станется ор на всю столовую поднять, пусть уж шепчет лучше, а я выводы сделаю, может, и узнаю чего интересного, бабские истерики они порой не контролируемые и выболтать она может, даже то, что глубоко в душе хранила. – Я, пожалуй, деду напишу, что ты совсем совесть потерял и от рук отбился, – она говорила тихо, чтобы лишние уши не слышали подробностей нашего скандала. – А я всегда говорила ему, чтобы тебя в кадетский корпус при Императорском дворце отдать следовало, чтобы дурь всю выбили окончательно. И плевать на разногласия. Вот теперь пускай пожинает плоды материнской любви и заботы, если в воспитании участия не принимал, и меры принимает, чтобы ты и дальше его не позорил. – Она распрямилась и ушла от меня, возвращаясь к своему столу, за котором сидело несколько девиц.
Куда ты отпишешь письмо, Наташа? На тот свет? Или… Я удивлённо смотрел ей вслед. Что же это получается, наш дед Пётр Алексеевич жив? А где тогда родители? Ежели Годуновы правят Российской империей, то деду и нужды не было отца в измене подозревать да казнить руками Толстого. Но что тогда здесь случилось?
