— Капитан! Алексей Степанович! — Марта выкрикнула имя русского офицера в последней попытке задержать его хоть на немного. — Умоляю вас, дайте мне две минуты вашего времени, и я расскажу о причинах, приведших нас на ваш корабль!
Самарин остановился, развернулся и внимательно посмотрел на женщину. Затем обратился к матросу:
— Мишань, пропусти леди! У вас две минуты, сударыня!
Марта тут же бросилась к лестнице, ведущей на капитанский мостик, и уже через несколько секунд стояла напротив капитана.
Гарисса матрос не пустил, поэтому он лишь издалека наблюдал за переговорами миссис Петтерс, не слыша ни единого слова собеседников. Марта была на полторы головы ниже русского, и при разговоре ей приходилось задирать голову, что со стороны выглядело немного комично, однако капитан слушал ее внимательно и иногда даже кивал, что лейтенант отметил для себя как положительный знак. Наконец Марта замолчала, видимо, рассказав всю историю, и теперь слово было за капитаном. Он опустил голову, обхватил своей ладонью подбородок и, поглаживая бакенбарды, задумался. Поразмыслив немного и взвесив все за и против, он вновь обратился к матросу:
— Мишань, сходи к Василь Егорычу, пусть внесет этих двоих в бортовой журнал! Вечером отходим по расписанию!
Матрос кивнул и растворился выполнять поручение, а Мар та и Гарисс отправились собирать чемоданы в дорогу.
Отойдя от корабля на приличное расстояние, лейтенант все же задал вопрос, который его мучил на протяжении этого времени:
— К-как вам это удалось?
— У него тоже есть дети. Двое сыновей и три девочки. Старший сын погиб при обороне Севастополя во время Крымской войны, он умер прямо у него на руках. Капитан сказал мне, чтобы я не отчаивалась. Если бы у него самого был хоть один шанс на то, что сын живой, он бы, не раздумывая, бросился хоть на край света.
Гарисс задумался.
— Надо же, сложно п-представить, что у этого старого вояки есть хоть капля с-сострадания.
— Не делайте преждевременных выводов, лейтенант, я уверена, Самарин неплохой человек, просто война и потеря сына озлобили его.
За разговором дорога прошла практически незаметно. Уже поворачивая к дому, Марта со всего разлета натолкнулась на какого-то человека. Низкорослый туземец ахнул и, согнувшись пополам, упал, выронив палку, которая, видимо, служила ему костылем. Корчась в пыли от боли, он прошипел:
— Ам зара тэ, кара э.
Океанолог бросилась к мужчине, чтобы помочь ему подняться, но тот с силой оттолкнул ее. Только сейчас, увидев перекошенное от боли лицо и горящий ненавистью единственный глаз, Марта поняла, что это ее «старый знакомый» с рынка.
Туземец с большим трудом поднялся, держась за левый бок. Все его тело покрывала повязка, пропитанная с левой стороны кровью. Он посмотрел на Марту и тоже узнал ее.
И тут произошло нечто странное. Вместо того чтобы махать руками и извергать проклятия в адрес обидчика, он начал ехидно улыбаться, будто знал что-то такое, чего не знала миссис Петтерс. Океанолога прошиб холодный пот, она стояла и завороженно смотрела на этого маленького злобного человека, смеющегося ей в лицо, и не могла пошевелиться. Закончив улыбаться, туземец смачно сплюнул, зажал рану рукой и, прихрамывая на одну ногу, не спеша направился восвояси. Вскоре он растворился в толпе, оставив миссис Петтерс погруженной в мрачные мысли посреди улицы.
Дни на острове летели быстро. Так всегда происходит, когда у тебя нет времени для лени и ты занят важным делом, а забот у юных Петтерсов хватало. С повседневной суетой незаметно прошел Пришвартовень и наступил «Месяц Добычи».
На первой его неделе Майкл закончил строительство хижины, и дети въехали в свой первый, построенный своими руками дом. Он полностью состоял из бамбука, связанного между собой веревками, сплетенными Эйшей из лозы[121], и лишь крыша была обтянута брезентом, на который дети положили пальмовые листья, так она не протекала при дожде и не накалялась на солнце. По своим размерам это было скромное бунгало, чуть больше, чем их комната в Пензансе, однако после ночей, проведенных на песке под открытым небом, оно им казалось просторнее покоев королевы.
Когда работа была окончена, Эйша оглядела критическим взглядом голые стены и тут же наказала брату смастерить несколько полок — видимо, страсть к ним девочки впитывают с молоком матери. На резонный вопрос Майкла: «А зачем?» девочка надула губки и сказала:
— А куда, по-твоему, мы положим цветы, мои браслеты и поставим картину мамы?
Последний аргумент стал решающим, и, не вдаваясь в споры, мальчик обустроил жилище различными полками и ящиками для одежды и всякой немногочисленной утвари. Эйша же распорола часть своих платьев, сшила из кусков что-то наподобие наволочек, набила их травой, и теперь у детей были две очень даже мягкие подушки.
