Я заставал ее на застекленной веранде в кресле-качалке. Стояла тишина, только слышно было потрескиванье рассохшегося пола да постукиванье ее туфель. Голова ее была откинута на подушечку, сеньора Кандинья о чем-то размышляла, а уже слабеющий свет закатного солнца ореолом вспыхивал на мгновенье вокруг ее головы, а потом исчезал, гас.
Она улыбалась и подзывала меня к себе, и я, как птенец в гнезде, удобно устраивался у нее на коленях и слушал ее воркующий голос:
— Пришел, пришел… Что ж так давно тебя не было, а? Ты меня разлюбил? А? Ты больше не мой дружок? Да? Вот, значит, ты какой? Ну и прекрасно, тогда и я тебя больше не люблю… Почему вчера не пришел? Я ждала-ждала, а тебя нет да нет. И зря не пришел. Много потерял. Я для тебя кое-что сберегла, но потом вижу — ты не идешь, я и съела все сама.
Я не отвечал, молча улыбался, привалившись к ее плечу, и мне было удивительно хорошо. Кандинья крепко обнимала меня и продолжала ворковать:
— Я шучу, шучу… Ты мой хороший, самый красивый, да? Ты меня любишь? А? Ну скажи. Любишь? Тогда подожди минутку… — Она вставала с кресла, куда-то уходила и тут же возвращалась, неся в руке маленькое блюдечко, снова садилась, ее прохладные пальцы прикасались к моим векам. — Ну-ка открой рот, закрой глаза! — Я повиновался и тут же чувствовал во рту вкус лакомства, на языке таяла конфетка, и я смеялся от удовольствия, а Кандинья шептала мне в самое ухо: — Ну, а мне что за это будет? — Я поворачивался к ней, и она обнимала меня еще крепче.
Как давно все это было… Но воспоминания о Кандинье имеют для меня особенную прелесть: я словно переношусь в далекие времена, и мир, окружающий меня, исчезает.
Я услышал звон колокольчика, а потом появился падре в белом облачении с требником в руках. Впереди шел мальчик-служка с распятием, а рядом другой паренек, певший в церковном хоре: он нес дарохранительницу и кропило, позванивая в колокольчик, серебристый звук которого был похож на детский голосок.
Из дому, ожидая выноса, вышло несколько мужчин в трауре. Я подошел к ним, и тут на углу появился Карлиньос — седеющий, уже по-стариковски сгорбленный; шея его была вытянута, а на лице застыло выражение постоянного внимания, словно он все время к чему-то присматривался. На нем был белый костюм, в руках он держал зонтик от солнца.
— Ну, вот и Карлиньос, — довольно громко произнес Аннибал Дуарте, — без него ни одни похороны не обходятся.
— Я тоже хожу на все похороны, разве что со службы не отпустят, — горделиво улыбнулся Норберто.
— Да нет, что ты сравниваешь! Карлиньос ходит на все похороны. Еще не было случая, чтобы он не пришел. Он готов пожертвовать чем угодно, лишь бы проводить покойника на кладбище.
Тут в беседу встрял и Марио Диас:
— Ну, еще бы! Ведь он душа «Общества», похороны для него — первое дело, все бросит ради похорон. Мано, который тоже служит в «Обществе», говорил мне, что он постоянно таскает в кармане черный галстук — на всякий случай…
— Каждый по-своему с ума сходит, — философски заметил Аннибал. — У меня, к примеру, все наоборот: почти никогда не хожу на похороны, мне как-то неприятно… Все, что связано со смертью, меня гнетет… Все эти соболезнования, слезы, вообще вся атмосфера… Меня на панихиду и не заманишь. Я не желаю иметь со смертью ничего общего.
Марио Диас, дурачась по обыкновению, потер руки, потряс ими в воздухе, умывая их, словно Пилат:
— Не ты один. Представь себе, я тоже.
Все одобрительно приняли его выходку и рассмеялись — кто в полный голос, кто сдавленно. Сам Аннибал тоже не удержался от смеха:
— Сам не понимаю, как это я сморозил такую глупость. Разумеется, ни у кого из нас, как мне кажется, нет желания познакомиться со смертью поближе… Но я не о том хотел сказать. В отличие от нашего Карлиньоса мне внушают отвращение все эти похоронные церемонии — погребение, речи, соболезнования, — вся эта чушь, которая непременно сопровождает смерть человека. В день похорон я всегда чувствую себя не в своей тарелке, нервничаю. Почему? Сам не знаю. Меня все это раздражает, вот я и стараюсь отделаться как могу. Ну, конечно, если это не связано с кем-нибудь из близких мне. А всеми остальными пусть занимается моя жена: у нее это лучше получается. Сюда же я не мог не прийти: сеньору Кандинью я помню сто лет, а Абель…
Но тут громкие рыдания, причитания прервали его. В дверях показалось траурное шествие. Четверо ближайших друзей, осторожно нашаривая ногой первую ступеньку лестницы, вынесли гроб. За ним следовала целая толпа плачущих женщин — служанок и соседок. Они причитали хором:
— Прощайте, сеньора Кандинья, прощайте… Ах, сеньора Кандинья, никогда больше не вынесу я вашу качалку на солнышко… Ах, сеньора Кандинья…
В окнах соседних домов появились женщины с красными заплаканными глазами, по щекам их текли слезы.
