Но когда беды шли сплошняком, когда столько скапливалось в душе злости и горечи, что впору было задохнуться, когда я спрашивал себя, кто же повинен в моих несчастьях, кто не дает мне вздохнуть, когда становилось уж совсем невыносимо, я вспоминал маленький домик на затерянном где-то в океане островке, я думал о своей родине. Я видел сеньору Кандинью, и этого было достаточно, чтобы разогнать клубящуюся вокруг тьму: из глубины лет снисходил в мою душу покой — светлые свежие детские воспоминания.
Гроб вынесли из церкви и снова установили на катафалк. Заскрипели колеса: похоронная процессия двинулась дальше, пересекла соборную площадь и стала спускаться по улице Коко. К счастью, появилось несколько автомобилей, которыми воспользовались те, кто решил идти до самого кладбища. Рядом со мной остановилась машина; за рулем сидел Филипе-Американец. Я приоткрыл дверцу:
— Филипе, ты ведь один? Можно, мы к тебе? Нас трое. Все поместимся.
Филипе окинул заднее сиденье опасливым взглядом:
— Вам не попадался Жозезиньо Брито? Я обещал заехать за ним. За ним и за его детьми.
— Ну, ничего! Его нет, а мы тут! А кроме того, я знаю Жозезиньо не хуже, а может, и лучше, чем ты. Характер у него, конечно, крутоват, но если он потребует, мы вылезем. Не бойся.
Рядом со мной под зонтиком от солнца шли, о чем-то секретничая, Карлиньос и Норберто. Я окликнул их. Норберто непременно нужно было договорить: «…видите ли, сеньор Карлиньос, я как раз тот человек, с которым он не должен был так поступать. Он передо мной в долгу. В неоплатном долгу. Впрочем, мы еще потолкуем…» Карлиньос улыбался рассеянно и благодушно. Оба сели в машину.
Мы проехали еще немного, и почти у самого кладбища стена низких домиков вдруг разомкнулась, открывая панораму долины, тронутой кое-где пятнами зелени, которая отчаянно сопротивлялась безжизненным суровым линиям горной гряды. В опущенное окно автомобиля ворвался ветерок, и его внезапное появление было приятно и загадочно: как удалось ему в полете над раскаленной землей сохранить прохладную свежесть горных вершин? Карлиньос откинулся на спинку и скорбно заметил:
— А ведь я не знал, что и жена Тижиньи скончалась, и не был на ее похоронах. Говорят, Тижинья совсем убит горем.
— Ну, естественно, — ответил Норберто. — Подруга жизни… Но он, мне кажется, уже в том возрасте, когда человек готов ко всему. Скорбел, конечно, но от отчаяния далек.
Теперь мы видели красноватую плоскую равнину кладбища, с одной стороны ограниченного холмами Рибейра-до-Жулиан, а с другой — кобальтово-синим морем, огибавшим узкую полосу песчаных пляжей. Казалось, что зеленые холмы присыпаны тончайшим слоем пепла. Те, кто шел в похоронной процессии, были похожи на измученных долгой дорогой крестьян, спасающихся от засухи. Воздух дрожал от зноя, очертания гор трепетали так, что невольно хотелось прикрыть утомленные глаза. Священник брел пошатываясь, как от головокружения.
Мы догнали хвост процессии. Могильщики то прибавляли шагу, то, изнемогая от жары, останавливались. Филипе сбросил газ, потом опять увеличил скорость, повернулся к нам:
— Это настоящая пытка — ползти в похоронной процессии по такому солнцепеку. Не знаешь, сколько километров держать.
— Смотрите, вон Жозезиньо! Жозезиньо! — вдруг закричал Норберто.
— Где? — спросил Филипе.
И, правда, мы увидели Жозезиньо, который шел, погрузившись в свои мысли, бессильно опустив руки вдоль тела, пожевывая мундштук погасшей сигареты. Он не слышал нас.
— Ладно, бог с ним, — пробормотал Филипе. Мы были уже у самых ворот кладбища.
Но в эту минуту Жозезиньо вдруг повернул голову и заметил машину, мрачно подошел поближе и, не здороваясь, спросил Филипе:
— Ну, куда прикажешь садиться мне и моим сыновьям? — а потом, не дожидаясь ответа, пошел дальше.
— Сердится, что влезли в машину без разрешения, — сказал я.
Карлиньос благодушно улыбнулся:
— Да, он у нас такой…
Показались кладбищенские ворота. Родственники, не теряя времени, сняли гроб с катафалка и понесли его к могиле. Я пошел было вперед, но тут Норберто, последним вылезший из машины, взял меня под руку. Он был очень раздражен.
— Ты угадал, Кристиано! Этот идиот на самом деле разозлился. Не меняется с годами. Ну а мне плевать! Пусть еще кому-нибудь характер показывает. Меня его выходки не трогают!
Мы вошли на кладбище. Нас торопливо обогнал священник в сопровождении мальчишек-певчих. Четверо могильщиков стали медленно опускать гроб в могилу, окруженную кучами свежевырытой земли. Женщины заплакали громче. Могильщики стали зарывать могилу; земля с глухим стуком падала на крышку гроба. Сеньора Кандинья ушла от нас навсегда.
Каждый из нас по обычаю бросил на могилу горсточку земли. И в этот миг мы увидели Мануэла Дойа, который, запыхавшись, только что появился на кладбище. Он размахивал руками и восклицал:
— Я ничего не знал! Понятия не имел! Мне говорят: «Сеньора Кандинья умерла вчера, похороны сегодня, в десять…» Кто это додумался, интересно? Самое неподходящее время. Я ничего не знал! Никто ничего не знал!
