— Конечно, мы не знаем, работает ли песня. Скажи, милая, споешь ли ты ее?
— Не знаю, — воспоминание о потере Норри было еще свежим. — Если я ошибусь…
— Но если не рискнуть, ничего и не достигнешь, — сказал Пенебригг. — Постарайся. Мы просим только этого. Но пой тихо. Скаргрейв запретил всю музыку, боясь, что так сможет скрыться Певчая, и мы не хотим привлекать внимание его шпионов. А днем у него всюду люди-шпионы.
— Ну, ну, милая. Не нужно так бояться. Окна закрыты, на улицах шумно, а соседка наша почти глухая. Если будешь петь тихо, вреда не будет.
Я посмотрела на него, а потом на Ната, настороженно глядевшего на меня.
Если Нат опасался, то опасения возникали и у меня. Но что мне делать? Они рассчитывали на меня. Как я спасу их, не узнав свои силы?
Я закрыла глаза, чтобы лучше слышать музыку. Нежная мелодия плясала в моей голове. Глубоко вдохнув для смелости, я очень тихо запела ее.
Когда я закончила, мгновение я не шевелилась, пытаясь ощутить что-то, кроме своих опасений и рвения. Ничего.
Я открыла глаза.
— Ты можешь читать наши мысли? — спросил Пенебригг. Нат рядом с ним напрягся, словно готовился к бою.
Я покачала головой.
— Ничего не изменилось.
Пенебригг был разочарован, как и я, но Нат не скрывал облегчения.
— Не страшно, милая, — сказал Пенебригг. — Сэр Барнаби предупреждал, что одной песни может не хватить. Он предложил коснуться человека, чьи мысли ты хочешь увидеть, — он протянул сухую руку. — Вот. Скажи, видишь ли ты теперь мои мысли.
Я с надеждой взяла Пенебригга за руку, закрыла глаза и снова спела. В этот раз, когда я закончила, что-то было не так. Песня кружилась в моей голове в такт моему дыханию. Она звенела во мне, и мои мысли вытекли, как вода, я начала видеть что-то другое.
— Вижу мужчину, — сказала я, все еще слыша песню в голове. — У него длинный подбородок, не менее длинный нос, темные волосы падают ему на плечи. Он не улыбается, — мужчина подошел ко мне, словно находился в этой комнате. — Его глаза пылают, но… нет, он смотрит не на меня, а сквозь меня. Он стойкий и амбициозный. И… и…
Песня говорила, что он старый. Но мужчина выглядел молодо. У него была старой одежда? Обувь? Что это могло быть? Я крепче сжала пальцы Пенебригга.
— Ах, ясно, — я чуть не рассмеялась. — Его зовут Олдвилль.
Я услышала резкий вдох. Картинка замерцала и растаяла, а с ней и песня. Я открыла глаза.
— Я сказала что-то не так?
Пенебригг отпустил мою руку и глядел на меня потрясенно из-за блестящих очков.
— Небеса, сработало.
Я была потрясена не меньше.
— Я угадала?
— Угадала? Милая, да это чудо. Это был Исаак Олдвилль. Правда, Нат?
Нат кивнул с поджатыми губами.
Пенебригг принялся взволнованно расхаживать по комнате.
— О, что скажет Олдвилль, когда услышит? Что скажут все, когда увидят твое выступление?
Я подумала, что ослышалась.
— Выступление?
— Да. Днем, на встрече Невидимого колледжа. О, они будут в восторге!
— Но я делала так только раз, — сказала я. — Не знаю, смогу ли я снова.
— Тебе нужна тренировка, милая, — сказал Пенебригг. — Мы посвятим этому остаток дня. Но нам нужно восстановить силы. Нат, мальчик мой, принесешь нам больше булочек и сыра?
Он не смотрел на Ната, а я смотрела. С грозным видом Нат взглянул на меня, а потом развернулся и ушел.
Я тренировалась остаток утра. Как я и подозревала, само заклинание было лишь половиной дела, было важно, чтобы песня осталась во мне после того, как я исполнила ее вслух. Если не удавалось, я ничего не видела. Если песня во мне угасала, то и картинки таяли, и мне снова приходилось слушать семена. Их мелодия была сложной, и я боялась, что не запомню ее правильно и совершу ужасную ошибку.
— Ты голодна, — сказал Пенебригг, когда я три раза подряд не смогла спеть правильно. — Дай ей булочку, Нат.
Нат безмолвно выполнил это.
Но только так он помогал. Хотя Пенебригг хотел, чтобы он участвовал в эксперименте с чтением мыслей, Нат отказался, сказав, что ему нужно работать над палимпсестом.
Пенебригг удивленно посмотрел на него.
— Упустить шанс эксперимента? Это на тебя не похоже, Нат. Подойди, Люси пора уже проверить навык на ком-то другом, а не на таком старике, как я.
— Поищите кого-то еще, — сказал Нат, сев за свой стол. — Я не хочу в этом участвовать, — он склонился над книгой.
— Боюсь, сегодня он нам не помощник, — сказал тихо и почти виновато Пенебригг. — Это не странно. Каждый раз, когда я просыпался этой ночью, он ходил по дому. Вряд ли он хоть три часа поспал. Позанимаемся еще немного, а потом я попробую уговорить его отдохнуть.
Мы работали, и я понемногу привыкала к магии. Вскоре я смогла удерживать музыку в голове достаточно долго, чтобы прочитать мысли Пенебригга несколько раз, а потом уже петь снова. Читать Пенебригга стало почти так же просто, как книгу, и я быстро узнавала картинки в его мыслях: часы, яблоко, река Темза.
— Еще разок, — Пенебригг протянул мне руку, и я закрыла глаза, так было проще сосредоточиться.
Картинка появилась почти сразу, и я начала описывать:
