— Оборвалась нить, которая, возможно, привела бы нас и к Ставинскому. А так — концы в воду. В буквальном смысле слова, — с горькой иронией сказал Борисов.
— Это была совершенно неожиданная реакция, товарищ подполковник. Уверен, что за секунду до прыжка Сомов сам не знал, что он сделает. Трудно понять обреченного...
— Все это так. Я допускаю мысль, что Сомов был настолько изнурен страхом, что в нем давно дремало это сумасшествие. Ну что ж, попробуем поговорить с его женой. Товарищ полковник, распорядитесь, чтобы Ушакову сейчас же доставили сюда, пока ей никто не сообщил о смерти мужа.
Ушакову привезли в Управление до обеденного перерыва. Она робко шла по коридору за сопровождавшим ее человеком в штатском, который показал ей на фабрике свое удостоверение в красной обложке. За всю дорогу она ничего не спросила у молчаливого спутника — ей казалось, что он все равно не станет говорить. Пока ехали, она все старалась понять, зачем ее везут в это самое управление КГБ? Она не могла припомнить за собой ни одной провинности ни в прошлом, ни в настоящем. И вдруг ее поразила мысль: Геннадий! Вот в чем дело! Он же был в заключении... Как политический... Но зачем же человека за это преследовать всю жизнь? Чем он сейчас-то не угодил? Лучший шофер автобазы. Она так и скажет, пусть сами проверят. Неужели начальство будет кривить душой и не заступится за честного работника?
Борисов ждал Ушакову в одном из кабинетов. Вошла женщина лет сорока, среднего роста, худенькая, с большими удивленными глазами, с простым ненакрашенным лицом, обрамленным белым вязаным платком. Недорогое суконное пальто с мутоновым воротником было ей чуть-чуть широковато. Ушакова держала в руках белые, ручной вязки, шерстяные варежки и небольшую хозяйственную сумку.
— Садитесь, Галина Павловна, — предложил Борисов. — Вы не догадываетесь, зачем мы вас сюда вызвали?
— Нет, — тихо ответила Ушакова, осторожно присаживаясь на краешек стула.
— Я хотел бы побеседовать о вашем муже. Где вы с ним познакомились, при каких обстоятельствах? Расскажите подробно.
— Так если подробно, то про все говорить, как есть?
— Ну, конечно, — ободряюще улыбнулся Борисов.
— Я родилась здесь, в Куйбышеве, в том же доме, где живем сейчас. После войны я вышла замуж, и мы с мужем уехали в Воркуту. Это не за Ушакова вышла, а за Гаврилова. А Ушаков у меня — второй. Так вот, муж работал на шахте, я — в столовой. Прожили мы так пять лет. Потом муж стал пить, начал ко мне плохо относиться. А потом я узнала, что он связался с бухгалтершей из геологоразведки. Был крупный разговор, после чего он совсем ушел от меня. Развелся со мной. Домой мне стыдно было ехать, но и в Воркуте оставаться не хотела, и я переехала в тундру. Там тоже работала в столовой. И вот там случайно встретилась с Ушаковым Геннадием Семеновичем. Он рассказал мне, что только что освободился из заключения, и ему некуда ехать. Человеком он мне показался неплохим, и мы вскоре поладили. Мне, признаться, надоело на чужбине, а тут еще мама в каждом письме звала меня домой, — вот мы и приехали. Геннадий оказался порядочным человеком — не пьет, не скандалит. На работе на хорошем счету. Вот и все. Больше мне рассказывать нечего.
— А есть ли у него друзья? Здесь, в Куйбышеве, или в других городах?
— Так друзья теперь какие? Чтобы для выпивки. А я уж сказала, что он не пьет. Работа и дом — вот и все его друзья. Все больше с Виталиком возится.
— Это, конечно, хорошо, что не пьет, — согласился Борисов.
— Вот и я же говорю. Все беды от водки. Когда денег на нее надо добыть, человек и влезает во всякие нехорошие дела: ворует, левачит...
— А он вам ничего не рассказывал о своей службе в немецкой армии и о тех друзьях, с которыми служил? Я имею в виду русских.
— Что-то говорил, но так, в общих чертах. Больше сожалел, что так получилось. Нескладно получилось...
— Ну, хоть о ком-нибудь он говорил? Постарайтесь вспомнить.
Ушакова пожала плечами. Задумалась:
— Так, у Геннадия, по-моему, только один друг был там, который спас ему жизнь.
— Каким же образом?
— Да ведь долго рассказывать...
— А вы что, сильно торопитесь?
— Я — нет. Да если бы и торопилась, вы же все равно не отпустите, пока обо всем не спросите, — попробовала пошутить Ушакова.
— И то правда, — улыбнулся Борисов.
Ушакова расстегнула воротник пальто, спустила с головы платок. Она поняла, что разговор еще будет долгим.
— Опять же, товарищ начальник, это как кто поймет. Жизнь у человека одна. И хорошему человеку и плохому она, наверное, дорога́. Вы, конечно, считаете, что Геннадия в то время окружали только плохие люди...
— Нет. Я так не считаю... Ладно, продолжайте.
— Вот я к чему говорю. Если вот эту одну жизнь, данную Геннадию один раз, и спас Петр, рискуя собственной, то разве его нельзя считать другом? И вы не должны удивляться, если и я о нем говорю хорошо.
— А фамилию этого Петра помните?
— Петр и Петр, его Геннадий называл не по фамилии.
— А что, он к вам приезжал? — Борисов внутренне напрягся.
