— Мне в эти дни пришлось много думать. Через месяц мне будет негде жить.
— Можешь жить у меня. По правде сказать, я этого жду. Жду, что ты переедешь ко мне.
Во время этого разговора мы занимаемся любовью. Все, что для меня так трудно, для нее легко и просто.
— Но ведь ты уезжаешь в Австрию, — напоминаю я ей.
— Да, на несколько лет. А когда ты убедишься, какой этот Бруно Сейдльхофер фантастический педагог, ты тоже поедешь со мной.
— Об этом не может быть и речи.
— Почему? Ты предпочитаешь спать с Сельмой Люнге?
— Я не сплю с Сельмой Люнге!
— А все считают, что спишь. В том числе и Ребекка. А почему ты с ней не спишь?
— Я сплю с тобой.
— В данную минуту — да.
Она стонет. Мы перестаем разговаривать. Мы пьяные, и все-таки головы у нас ясные. Я не хочу ее, однако не могу удержаться. Какая жалкая трусость, думаю я. Но никто не знает меня так, как она. Она точно знает, что должна делать. И когда. На этот раз мы кончаем одновременно.
Я лежу и думаю об Ане. У нее тоже был опыт. Откуда он у нее? Но Маргрете Ирене не дает мне времени на размышления.
— Нам надо чаще этим заниматься, Аксель.
— У тебя не было времени.
— У меня всегда есть время. И я не верю, что у тебя болела спина.
Больше уже нельзя тянуть.
— Маргрете Ирене, я должен кое-что тебе сказать…
— Если это то, о чем я догадываюсь и чего боюсь больше всего, я не разрешаю тебе говорить об этом.
Она прижимается ко мне. Мне неприятно говорить ей о разрыве, когда мы оба лежим голые. Но сейчас у меня появляется мужество.
— Не знаю, чего ты боишься, только знаю, что так больше продолжаться не может.
— Я не разрешила тебе говорить об этом!
— Но, Маргрете Ирене!
— Нет!
Она с рыданием цепляется за меня. Я не мешаю ей рыдать. Осторожно провожу рукой по ее волосам.
— Ты не можешь уйти от меня. Я покончу с собой.
— Ты не должна этого делать.
— Я не шучу. Я это сделаю.
— Моя мама тоже всегда так говорила. Но даже не пыталась. Она хотела покончить с собой не от любви. А от обманутых надежд. Она требовала, чтобы отец сделал ее счастливой. А он этого не мог. Теперь ты требуешь от меня того же, а я не могу.
— Ты жестокий. Дело не в счастье. Какое глупое слово. Дело в любви. Мы созданы друг для друга.
— Тебе это только кажется.
Я удивлен собственной жестокостью. Мои слова живут как будто своей жизнью, отдельно от меня. Но когда они уже сказаны, она больше никогда не сможет меня вернуть.
— Ты должен переехать ко мне, — всхлипывает она. — Я доверила тебе свою жизнь. Ты не можешь так поступить!
— Мне очень жаль…
— Ничего тебе не жаль! Я тебя знаю, проклятый говнюк!
Она в ярости молотит кулаками по моей груди. Я пользуюсь этим и быстро соскальзываю на пол, молниеносно одеваюсь. Она голая и зареванная извивается на кровати. Смотреть на это больно.
— Я покончу с собой, — повторяет она.
Все происходит очень быстро. Я сказал то, что хотел. Момент был неудачный. Теперь она с полным правом может назвать меня циничным козлом. Ее родители дома. Она опасается говорить громко. Мы стоим в прихожей. Я одет. Она по-прежнему голая. И плачет в три ручья. — Ты действительно меня покидаешь?
— Я тебя не покидаю. Не так. Мы останемся друзьями.
— Ты уходишь к Ане?
— Я просто ухожу. Аня больна. Мне надо время, чтобы подумать. Понимаешь?
— Несколько дней я, конечно, могу подождать.
— Вот и подожди. Но я этого не стою.
— Да, не стоишь. Теперь я это понимаю.
Она награждает меня презрительным взглядом. Мне хочется выскользнуть за дверь и спуститься по лестнице.
— Мне надо идти.
— Говнюк. Все вы, мужчины, такие. Используете нас и бросаете.
— Я вовсе не хотел тебя использовать.
— Однако использовал! Ты оскорбил мои чувства. Не знаю, справлюсь ли я с этим когда-нибудь.
Так можно говорить часами. Она снова становится агрессивной. Я открываю дверь, хочу поскорее оказаться на безопасной площадке. Она недоверчиво смотрит на меня большими заплаканными глазами лани.
— Неужели тебе настолько на меня наплевать? Неужели ты даже не поцелуешь меня на прощанье?
Я понимаю, что нужно выполнить эту просьбу. Странное это объятие. Она голая. Против воли во мне просыпается желание. Она это чувствует. И сует руку мне в пах. Я не сопротивляюсь. Воспринимаю это как последнюю ласку.
— Мне хочется отдать тебе все, — говорит она.
И с силой крутит рукой мой фаллос.
От стыда и боли я тащусь на полусогнутых ногах и через несколько минут ловлю такси на Тересес гате. Своим воплем я, должно быть, перебудил у нее весь подъезд.
Дома, на Мелумвейен, все тихо. На кухне я подхожу к буфету, мне надо сделать последний глоток вина, так делала и мама каждый вечер перед тем, как лечь. В паху у меня сильно болит, однако ничего страшного, и я чувствую безграничное облегчение. Я порвал с Маргрете Ирене. Она ответила на это рыданиями, криками и пустыми угрозами, но таковы люди.
Неожиданно я замечаю на столе письмо. Его положили тут отец или Катрине. Оно адресовано мне. Из адвокатской конторы «Фен & Ко».
Как официально, думаю я и начинаю нервничать. Наверняка что-нибудь неприятное. Мое счастье долгим не бывает. Дрожащими руками я открываю письмо.
