Пьяно-бар для одиноких полностью

— Слушай, ну почему все остальные годы не были такими? Она меня любила до смерти, с ума сходила, только бы видеть меня, трогать и чтобы я целовал ее все время. Мы с ней все хорошие фильмы пересмотрели. А сколько песен спели вместе, бывало, сядем на скамейку и поем. Мне было лет шестнадцать. Но годы уходят...

— А ты думал! Конечно, уходят эти чертовы годы. Помнишь, двенадцать ножевых ран у миллионерши?

— Двенадцать. Ее племянники постарались.

— А на Севере великая засуха.

— With a song in my heart[41].

Они заказывают еще по одной.

— Если бы можно было вернуться в какой-нибудь год, какой бы ты выбрал? — спрашивает рыжий.

— 1949-й. А ты?

— Нет, этот выбрал бы я, и, заметь, по праву, так что ты выбирай другой

— А почему не может быть одинаковый?

— Потому! Это мой год, понял? Мой и ничей больше. Тем более не твой.

— Как это не мой? 49-й и не мой! Да ты что!

— Я сказал, не твой, и умолкни!

Рюмка опрокидывается от удара. Кто-то с тревогой смотрит на обоих.

— Подумаешь, он сказал! Тоже мне, нашелся умник! Думает, от его вонючих слов все зависит! Выходит, сказал, что твой, значит, все, присвоил?

Содержимое рюмки стекает со стола. Еще кто-то смотрит на них обеспокоенно.

— Я, к твоему сведению, ничего не присваиваю, тем более годы...

— Ах ты засранец! Его, видите ли, год! Ты мне мой 49-й не трогай, задница поганая!

— Слушай, Альваро, заткнись. Ничего я не украл. Просто 49-й — это мой год, и никто его у меня не отнимет. Тем более такая гнида, как ты, понял?

Рыжий поднимается, берет Хименеса за борт пиджака и влепляет ему звонкую пощечину. Химе-нес падает.

— Ах ты падла, ворюга окаянный!

Теперь встает Хименес, хватает рыжего за лацканы и тоже вмазывает ему пощечину. Альваро падает.

Я-то думал, что не упустил в жизни ни одной женщины, и особенно мне нравилось нравиться молоденьким, хотя, по совести, в большинстве случаев у меня ничего с ними не было. Усач Маркос говорил: «Знаешь, Хавьер, в твои годы женщины ждут от тебя не удовольствия, а денег». Но явилась Ванесса и сломала все мои построения, все схемы — откуда у нее это идиотское непреклонное решение сделаться шлюхой?

— Я не беру денег, дурачок, — сказала она однажды вечером американцу Ральфу, по-моему, это было вскоре после того, как убили карлицу Хулиету. — Я это делаю ради удовольствия, ну понимаешь, ради... блуда. — И ушла с ним. Она всегда с кем-нибудь уходила и, уходя, всегда мне подмигивала. Я продолжал играть, хотя душа рвалась, да, я играл, передавая клавишам всю мою боль, мои стоны, меня обдавало жаром оттого, что перед глазами вставала она, такая белая, такая гладкая, как тогда, в домике на Арболеде, где единственный раз мы занимались с ней любовью.

— Ты мне не понравился, Хавьер, — сказала она. — Такой же, как все: животное — ничего больше.

Она убила меня своими словами: услышать такое — хуже, чем пулю в висок.

В наш маленький бар приходил не только Хемингуэй.