Причина видится в том, что пишущие люди… тянут за собой других пишущих. У каждого выбившегося в классики есть длинный «шлейф». Самый показательный пример: едва ли не весь золотой век как‑то незаметно стал «приложением» к Пушкину. Насколько бы талантливыми и самобытными ни были другие поэты первой половины XIX века, мы привыкли мерить их «нашим всем» – видимо, потому, что более яркую, «таблоидную» фигуру найти сложно. Тут и прадед – эфиоп, и женитьба на великосветской «топ – модели», и вечное фрондирование, и, наконец, «точка пули в конце» – дуэль, только благодаря которой некий француз в российской истории и остался. В «приложения» попали люди совершенно разные, начиная с венценосцев – Александра и Николая. Жуковский, может быть, тоже писал не хуже Пушкина – но он не стрелялся на дуэлях. Вяземский по молодости тоже был фрондером – но в истории он так и будет вечным «другом Пушкина», за что ему прощается даже работа на посту руководителя главного цензурного управления – хотя, казалось бы, что для либеральной интеллигенции может быть ненавистней, чем такая должность? Лермонтов тоже классик и фрондер, имеет в биографии предка – шотландца и точку пули, но и тут «недотяг»: нет той любвеобильной жизнерадостности, которая так нравилась – и нравится! – в Пушкине. Да и дуэль с Мартыновым была не из‑за самой красивой женщины на свете, а… По большому счету, мы до сих пор и не знаем, из‑за чего она была – то ли правда окончательно допек Мартынова наш классик (что при его ангельском характере очень легко представить), то ли сам господин майор страдал болезненным самолюбием и усмотрел в словах Михаила Юрьевича то, чего не было. Но если на стороне Пушкина мы однозначно, то в случае с Лермонтовым как в том бородатом анекдоте – колечко‑то нашлось, а осадочек остался…
Серебряный век для нас уже не концентрируется вокруг одного имени, но и тут у многих – свои шлейфы и шлейфики. За Есениным, к примеру, тянутся имена упомянутого Городецкого и Клюева (то есть тех, кто поначалу сам тянул его за соломенные вихры в литературу!), а также множества ныне уже почти никому не известных «деревенщиков» и имажинистов. За Маяковским – те самые футуристы, от которых он благополучно отдрейфовал. Своя тусовка была у «Мережковских». И, к примеру, про Дмитриеву – Черубину де Габриак – даже при ее жизни вряд ли кто знал бы без моего родственника Волошина и его странной дуэли с Гумилевым.
Но появление такого «шлейфа» – только начало. Пишущие люди не только магнетически притягиваются друг к другу (видимо, сознавая, что представители столь маленькой диаспоры должны держаться вместе хотя бы для того, чтобы было с кем ссориться и расходиться во взглядах), но еще и пишут о пишущих. В этой махровой тавтологии, пожалуй, и кроется истинная причина посмертной славы большинства из тех, на чьи слова впоследствии не писал музыку Таривердиев. Пишущие, словно участники некоего заговора, желая сделать так, чтобы и их имена нельзя было вырубить топором, оставляют мемуары о своих более знаменитых друзьях или увлеченно роются в биографиях предшественников, потому что…
Потому что любому из них чрезвычайно интересно, как писали и дышали те, кто был раньше – или рядом. Страшно узкий круг литераторов прошлого (преувеличения нет: несколько сотен, пусть даже тысяч одаренных людей на многомиллионную полуграмотную страну – это страшно мало!) был носителем такой ураганной атомной энергии, что от нее можно заряжаться до сих пор. Дело не только в конечном продукте – прозе, стихах и прочем, хотя и они заставляют уже не первое поколение юношей бледных, претендующих на место в этом кругу избранных, «из‑за пояса рвать пистолет» – да так, чтобы непременно с манжет золото сыпалось. Обладатели и обладательницы громких имен влюблялись, смертельно ссорились друг с другом, сочиняли откровенно эпатажные манифесты, создавали доныне немыслимые для чопорного большинства семейные и любовные союзы (одна биография Михаила Кузмина чего стоит: за такие «отношения» и при царе – батюшке, и при Иосифе Виссарионовиче можно было не то что в тюрьму – к стенке угодить), неистово мотались по городам и странам – в общем, совершали безумные и/или восхитительные поступки… Из литературного моря, где отдельные строчки – волны различимы лишь при очень большом приближении, так явственно и ярко торчат желтая блуза Маяковского, георгиевские кресты Гумилева и деревянный дом в Коктебеле, что сейчас для многих именно это и важно. Для ныне пишущих в этом заключено, ни много ни мало – оправдание собственных слов и поступков. А стихи… Да, друг Есенина тоже что‑то писал. Ну, тот, с которым Сергей Александрович выбрасывал бочку в окно. Как же его?..
