Прохожие брезгливо ежились и спешили домой, чтоб там, за своими желтоглазыми окнами, сбросить грязную обувь и плащ и напиться горячего чая или еще зачем‑нибудь, но все куда‑то спешили…
Она не знала, куда и зачем неслась толпа, она помнила только одно: что ей‑то спешить некуда и что эта весна не её, и что, скорее всего, не будет больше её весны, и что вообще больше ничего не будет. Никогда.
Да, да, и самым страшным было именно это слово: никогда. Словно крик в пустоту, зияющую, бессонную, глухую ночь, когда нет надежды на рассвет, когда точно знаешь, что нечего ждать, не на что надеяться, и всё же никак не можешь смириться и упрямо веришь в пресловутое завтра. И что там, в этом таинственном завтра, конечно, не знаешь, но веришь, безудержно, страстно, испепеляюще веришь…
Это было самое трудное– потушить лампадку и смириться, покойно почивая в вечной ночи. Усмирить клокочущие нервы и душу, неустанно ищущую, стремящуюся куда‑то.
Она шла, стянутая поясом своего терракотового плаща, крепко поджав губы, со скрещенными на груди руками, жадно глядела вокруг и искала ответ. Но ответа не было не в пестрых витринах, не в молоке неба, не в мелькающих лицах, не в грязной каше под ногами. Ответа не было, а, тем не менее, нужно было что‑то решать. Она теперь точно знала, что всё было зря, эта никчемная, скверная, пустая жизнь (которую какой‑то глупый поэт назвал «сиянием рассветов и закатов», будто и не жил), что ей уже перевалило за N, и что ещё так долго до конца, и что нет сил ждать этого конца, и что непременно нужно что‑то решать.
Да, именно, нужно что‑то решать, хоть что‑нибудь. Неважно что, неважно как, важно только, что решать нужно сегодня, сейчас. Сейчас или никогда. Вот это самое трудное, решиться что‑то сделать. Ну, например, шаг вперед, шаг, который изменит всё. Только один шаг. Потом всё само пойдет, только бы решиться. Но что же это?! Ведь были же силы, совершенно точно были силы, чистым прохладным ключом бьющие, и мысли, и мечты… О, да, мечты!.. И всё казалось так просто. А что теперь?…
С детства мечтала быть актрисой, танцовщицей и еще Бог знает, кем. Мечтала о цветах, поклонниках и духах, как у тети Мэри и Париже. Мечтала быть надменной и независимой; мечтала, что женщины будут умирать от зависти, а мужчины посвящать ей стихи. Мечтала писать картины маслом, никогда не красится, одеваться в черное, жить в башне и слыть «синим чулком». Мечтала умереть в бедности и о том, как будут кусать локти все эти несчастные, когда поймут, кого потеряли.
Мечтала носить очки, сделать невиданное открытие в науке и погибнуть, покоряя неизведанные земли.
Мечтала о страстной любви и погибели бессмертной души своей во имя её, мечтала о соперницах, кинжалах и замках.
Мечтала о тихом смирении и безропотном, подлинном служении Богу.
Мечтала стать гонщицей, выиграть все кубки и быть дерзкой и бесстрашной, и слыть разбойницей или даже развратницей.
Мечтала выйти замуж за крота из сказки и жить в доме с приведениями, и принимать гостей, и быть гордой и учтивой, слыть педанткой, сыпать деньгами, покупая всё самое дорогое и самое бесполезное, и спасать голодающих детей в Африке, и еще открыть приют для бездомных животных…
Мечтала, мечтала, мечтала… И всё, кажется, шло, как должно. В школе ходила в театральный кружок, занималась танцами и рисовала в альбоме. Даже пописывала стихи. С манерами и французским что‑то не ладилось: то ли школа была далеко от дома, то ли преподаватель заболел. Библию не читала, ждала. Ведь это не так‑то просто: подготовиться, решиться надо. Водительские права так и не получила: как‑то неловко всё, в городе пробки, куда быстрее на метро, да и как‑то… в общем, неловко. В походы ходила с классом, правда по горам не решалась ходить– вдруг, сорвется, а ведь столько еще успеть нужно. Жизнь, ведь это только кажется, что нам принадлежит, а ведь в самом‑то деле она вечности принадлежит, и рисковать ею мы права‑то не имеем.
Время поступать пришло… В Театральный как‑то боязно (знаем мы, как туда поступают), потом еще с полным багажом разочарований по жизни плестись. Да и родители отговаривали, мол, эта профессия несерьезная, а нужно, чтоб кусок хлеба верный был.
С танцами то же, да и неловко всё: родители вовремя не отдали, теперь поздно уже. Рисовать времени как‑то не было, всё учеба. Да и что рисовать‑то?! Здесь сюжет нужен!
За крота из сказки замуж не вышла. Всё ждала. Не дождалась. Теперь дома ждет бывший одноклассник. Хороший, родителям нравится, инженер. Судьба, видно, такая.И всё будто бы нормально. Нормально… и откуда взялось это слово? Кто знает эту норму? А ведь все стремятся к ней, чтоб потом сказать кому‑то: всё нормально. И быть, как все, и плестись несмотря ни на что вперед, чтоб не выбиться из ритма толпы, чтоб как все затеряться в этом кипящем котле из потерянных судеб, из позабытых имен и недоплаканных грез.
