Я: “А тебе хотелось бы быть женатым на маме?”
Ганс: “О, да”».
Здесь ясно видно, как в фантазии радость еще омрачается из-за неуверенности относительно роли отца и вследствие сомнений в том, от кого зависит деторождение.
«Вечером в тот же день Ганс, когда его укладывают в постель, говорит мне: “Послушай, знаешь, что я теперь делаю? Я теперь до 10 часов еще буду разговаривать с Гретой, она у меня в кровати. Мои дети всегда у меня в кровати. Ты мне можешь сказать, что это означает”. Так как он уже совсем сонный, я обещаю ему записать это завтра, и он засыпает».
Из прежних записей видно, что Ганс со времени возвращения из Гмундена всегда фантазирует о своих «детях», ведет с ними разговоры и т. д.[62]
«26 апреля я его спрашиваю: почему он всегда говорит о своих детях?
Ганс: “Почему? Потому что мне так хочется иметь детей, но я этого не хочу, мне не хотелось бы их иметь”[63].
Я: “Ты себе всегда так представлял, что Берта, Ольга и т. д. твои дети?’
Ганс: “Да, Франц, Фриц, Поль (его товарищ в Лайнце) и Лоди”. (Вымышленное имя, его любимица, о которой он чаще всего говорит. Я отмечаю здесь, что эта Лоди появилась не только в последние дни, но существует со дня последнего разъяснения (24 апреля).)
Я: “Кто эта Лоди? Она живет в Гмундене?”
Ганс: “Нет”.
Я: “А существует на самом деле эта Лоди?”
Ганс: “Да, я знаю ее”.
Я: “Которую?”
Ганс: “Ту, которая у меня есть”.
Я: “Как она выглядит?”
Ганс: “Как? Черные глаза, черные волосы; я ее однажды встретил с Марикой (в Гмундене), когда я шел в город”.
Когда я хочу узнать подробности, оказывается, что все это выдумано[64].
Я: “Значит, ты думал, что ты мама?”
Ганс: “Я действительно и был мамой”.
Я: “Что же ты, собственно, делал с детьми?”
Ганс: “Я их клал к себе спать, мальчиков и девочек”.
Я: “Каждый день?”
Ганс: “Ну конечно”.
Я: “Ты разговаривал с ними?”
Ганс: “Когда не все дети влезали в постель, я некоторых клал на диван, а некоторых в детскую коляску, а когда еще оставались дети, я их нес на чердак и клал в ящик; там еще были дети, и я их уложил в другой ящик”.
Я: “Значит, ящики аиста стояли на чердаке?”
Ганс: “Да”.
Я: “Когда у тебя появились дети, Анна была уже на свете?”
Ганс: “Да, уже давно”.
Я: “А как ты думал, от кого ты получил этих детей?”
Ганс: “Ну, от меня”[65].
Я: “Ведь тогда ты еще не знал, что дети рождаются кем-нибудь?”
Ганс: “Я себе думал, что их принес аист”. (Очевидно, ложь и увертка[66].)
Я: “Вчера у тебя была Грета, но ты ведь знаешь, что мальчик не может иметь детей”.
Ганс: “Ну да, но я все-таки в это верю”.
Я: “Как тебе пришло в голову имя Лоди? Ведь так ни одну девочку не зовут. Может быть, Лотти?”
Ганс: “О нет, Лоди. Я не знаю, но ведь это все-таки красивое имя”.
Я (шутя): “Может быть, ты думаешь, Шоколоди?”
Ганс (сейчас же): “Saffalodi[67]… потому что я так люблю есть колбасу и салями”.
Я: “Послушай, не выглядит ли Saffalodi как Lumpf?”
Ганс: “Да!”
Я: “А как выглядит Lumpf?”
Ганс: “Черным. Как это и это” (показывает на мои брови и усы).
Я: “А как еще – круглый, как Saffalodi?”
Ганс: “Да”.
Я: “Когда ты сидел на горшке и когда выходил Lumpf, ты думал себе, что у тебя появляется ребенок?”
Ганс (смеясь): “Да, на улице и здесь”.
Я: “Ты знаешь, как падали лошади в омнибусе. Ведь воз выглядит как детский ящик, и когда черная лошадь падала, то это было так…”
Ганс (дополняет): “Как когда имеют детей”.
Я: “А что ты себе думал, когда она начала топать ногами?”
Ганс: “Ну, когда я не хочу сесть на горшочек, а больше хочу играть, я так топаю ногами”. (Тут же он топает ногой.)
При этом он интересуется тем, охотно или неохотно имеют детей.
Ганс сегодня все время играет в багажные ящики, нагружает их и разгружает, хочет иметь игрушечный воз с такими ящиками. Во дворе таможни его больше всего интересовали погрузка и разгрузка возов. Он и пугался больше всего в тот момент, когда нагруженный воз должен был отъехать. “Лошади упадут (fallen)”[68]. Двери таможни он называл “дырами” (Loch) (первая, вторая, третья… дыра). Теперь он говорит Podlloch (anus).
Страх почти совершенно прошел. Ганс старается только оставаться вблизи дома, чтобы иметь возможность вернуться в случае испуга. Но он больше не вбегает в дом и все время остается на улице. Его болезнь, как известно, началась с того, что он плача вернулся с прогулки, и, когда его второй раз заставили идти гулять, он дошел только до городской станции “Таможня”, с которой виден еще наш дом. Во время родов жены он, конечно, был удален от нее, и теперешний страх, мешающий ему удалиться от дома, соответствует тогдашней тоске по матери».
«30 апреля. Так как Ганс опять играет со своими воображаемыми детьми, я говорю ему: “Как, дети твои все еще живут? Ведь ты знаешь, что у мальчика не бывает детей”.
Ганс: “Я знаю это. Прежде я был мамой, а теперь я папа”.
Я: “А кто мать этих детей?”
Ганс: “Ну, мама, а ты дедушка”.
Я: “Значит, ты хотел бы быть взрослым, как я, женатым на маме, и чтобы у нее были дети?”
Ганс: “Да, мне хотелось бы, а та из Лайнца (моя мать) тогда будет бабушкой”».
