Тот самый дом, который снился мне последние шестнадцать лет.
Я замедляюсь, ноги становятся ватными и теперь с трудом удерживают грузное тело. Каждый шаг — грёбаный подвиг. Лёгкие наполняются обжигающей морозной болью даже при слабом вдохе. Но я иду вперёд, невзирая ни на какие трудности, потому что вот оно, вот то, ради чего я так долго боролся, терпел лишения и невзгоды, к чему стремилась каждая клеточка моего тела и все частички души.
На удивление тропинка продолжается, кто-то расчистил снег, раскидав его по сугробам вдоль дороги. Скорее всего работа роботов, но для чего? Неужели здесь ещё кто-то живёт? Даже визуально до дома не больше трёхста метров. Забавно, а в детстве расстояния казались огромными и непреодолимыми, практически бесконечными, словно вся вселенная в твоём распоряжении.
Наконец подхожу к тёмно-зелёному забору, огораживающему знакомый двор. Шестнадцать лет прошло, а здесь ничего не изменилось, словно время застыло и заново пошло только сейчас, с моим возвращением.
Сам дом такой же синий, деревянный, с шиферной крышей и слегка облупившейся кое-где краской. Окна с белыми рамами плотно заперты, чтобы не впускать холод. Из печной трубы валит дым, явно говоря о чьём-то присутствии внутри.
Неужели…
Я открываю калитку, захожу во двор и ступаю на узенькую тропку, ведущую к крыльцу. Ощущение такое, словно враг своим кулаком пробил мою грудную клетку и сжал сердце, собираясь вот-вот раздавить его. С каждым шагом всё сильнее и сильнее задыхаюсь. Вот ещё немного и моя рука коснётся дверной ручки. Я протягиваю её, и пальцы еле-еле трогают холодный металл…
— Менке? — раздаётся сзади женский голос.
Я замираю. Как же страшно обернуться и не увидеть ничего, поняв, что мне всего лишь почудилось.
Но надо найти в себе силы. Я зажмуриваюсь, трясу головой, решаюсь и разворачиваюсь.
У калитки стоит мама.
За шестнадцать лет она не постарела ни на день. Ей по-прежнему как будто около тридцати, но, наверное, это потому, что она азиатка, а над ними возраст проделывает невероятные фортеля. Или же тут другая причина. На ней строгая водолазка, тёплые брюки, пальто — и всё, конечно же, непременного чёрного цвета.
Но всё-таки кое-что изменилось. Её взгляд. Где та холодная презрительная надменность, к которой я привык? Она смотрит на меня так, как истово любящая мать смотрела бы на вернувшегося с войны сына. Её рот растягивается в слабой улыбке.
Нет, сука, я не плачу. Не плачу. А не верите — идите нахуй. Если у меня слёзы текут, так это от ветра.
— Мама. — Мой голос звучит так жалко и сдавленно, что самому стыдно.
Она вдруг резко срывается с места и бежит мне навстречу, а как только добегает, то сразу бросается на шею и крепко обнимает. Хех, ну да, я теперь сильно выше её ростом. И я в ответ крепко прижимаю её к себе, вдыхая долгожданный хвойный аромат.
— Прости, — говорит она, словно еле выталкивает слова из горла. — Прости меня за всё, сынок. Я так тебя люблю…
— И я люблю тебя, мам.
Мы стоим вот так, обнявшись, наверное, целую минуту, молчим и просто ждём, когда высохнут слёзы, невидимые тиски отпустят сердца, и мы сможем выдохнуть и поговорить нормально.
Мама первой разрывает объятия. Она утирает рукавом оставшиеся мокрые дорожки с моих щёк, и её лицо приобретает уже известный серьёзный вид.
— Я рада, что ты заглянул ко мне, — говорит она. — Нам о многом нужно поговорить, но сейчас нет времени. Ты должен отправляться в Златоград.
— Но я не хочу. Мы столько лет не виделись, ты о чём вообще? Нахер Златоград. Я хочу остаться здесь, с тобой.
Мама кладёт свои тёплые ладони мне на щёки.
— И я бы хотела, чтобы ты остался. Но поверь, у тебя есть дела поважнее. После мы ещё обязательно увидимся и всё обсудим, а пока…
Она лезет в карман своего чёрного пальто и достаёт оттуда кольцо-ринфо, после чего кладёт его мне во внутренний карман куртки.
— Никому не показывай, слышишь? Никому. Там записана эмошка. Проживёшь её, когда останешься один, тогда всё узнаешь. И поймёшь, что должен делать.
— Должен делать? Что я должен делать?
— Потом, всё потом. Я так рада тебя видеть, что это не выразить словами, но времени совсем не осталось. Менке, я знаю, что ты сейчас не совсем ты. Тебе нужно добровольно отречься от своей последней субличности.
Я отхожу на шаг назад.
— Ну не, мадам. — Я усмехаюсь. — Психа Колотка так просто не сшибить, сечёшь?
Её взгляд сразу же наполняется невыразимой печалью.
— Ты можешь и дальше бегать от этого, но разве не ясно, что уже всё? Твоя миссия выполнена. Этот этап твоей жизни закончился, пора идти дальше. И есть вещи, которые должны остаться позади.
— Да я скорее оригинального Менке нахрен сотру, чем себя.
Она вновь подходит ко мне и обнимает.
— Это моя вина, что ты стал таким, — говорит. — У меня не было выбора, я должна была сделать то, что сделала, но всё равно никогда себя за это не прощу. Я знаю, как тяжело тебе жилось с отцом. Знаю, кого он хотел в тебе видеть. Но пришло время это отпустить. Менке, только так ты сможешь обрести счастье. Пожалуйста, поверь мне.