Отец жадно приложился к бутылке. Несколько капель стекли по его подбородку и намочили края грязной майки. Мама смиренно сидела на диване, сжав колени и сцепив ладони. Они все знали, что произойдёт дальше.
Отец толкнул в спину.
— Давай, пошевеливайся, малявка!
Затем отец схватил за шиворот Амелию, швырнул в сторону комнаты и громко хрюкнул.
— И ты тоже кончай ныть!
Она не чувствовала собственной боли, но боль любимой сестрёнки снести оказалось невозможно.
— Нане! — воскликнула она и тут же удивилась сама себе. Ну какая ещё Нане, кто это вообще? Но вдруг в памяти отчётливо вспыхнуло: Нане, моя сестра, такая же жертва отца, как и я, отца, которого я одолела… Я его одолела! Потому что я сильнее!
Она вновь посмотрела на себя. Теперь ей явно не двенадцать, а как минимум восемнадцать. Тело заметно окрепло, руки украсились мышечным рельефом. Она грозно посмотрела на отца.
— Больше ты ни её, ни меня пальцем не тронешь, — сказала она.
Отец размахнулся кулаком, но от его вида уже не хотелось скукоживаться в ужасе. Всё существо превратилось в единственное желание: защитить мать, защитить сестру. Кулак отца не достиг цели. Слишком он медленный и неповоротливый. Ответный удар произошёл быстро и беспрепятственно, прямо в солнечное сплетение этому чудовищу. Отец согнулся пополам и, судя по всему, еле сдержался от того, чтобы не выблевать обратно весь выпитый ром.
Она возвышалась над поверженным родителем и смотрела на него с презрением. Теперь нужно кастрировать его.
Стоп, что? Откуда такие мысли?
Она так уже делала. Да, но когда? Всё ведь выглядело иначе. Сестра и мать не смотрели на неё во все глаза. Отец ещё не отрастил пузо. Да, ситуация знакомая, похожая, но это лишь имитация, в действительности мизансцена сильно отличалась…
Получается, снова сон? Нане, Нане… Точно, у неё действительно есть сестра! И зовут её Нане! Или она не её сестра?
Чем больше она об этом размышляла, тем темнее становился мир вокруг. Картина застыла, словно кто-то поставил время на паузу. Тьма поглощала её, забирала с собой, утягивала куда-то в другой мир…
Всю жизнь ему везло, с самого рождения. Он стал единственным сыном в полной, любящей и заботливой семье, где царили гармония и покой. Родители, увлечённые своим делом таланты, разносторонне развивали его. Он умел рисовать, играть на флейте, гитаре и пианино, хорошо знал математику и языки. Без проблем прошла школа, затем он нарисовал мультфильм по собственному сценарию, и сам же написал к нему саундтрек. Тот очень мощно выстрелил, принеся создателю баснословные пятьдесят тысяч единиц соцрейта. Но это только поначалу, потому что каждый новый мультфильм приносил всё больше и больше. И вот, на счету его социального рейтинга лежало уже девятьсот сорок тысяч единиц, ему тридцать четыре года — он молод и духом, и телом. Живёт в роскоши на верхнем уровне. Всё ему досталось легко и без особых проблем, кроме одного — счастья.
Жизнь протекала, будто тихая спокойная река — ни тебе порогов, ни водопадов, ни крутых волн, непогоды или бурного течения.
Когда он проснулся в своей комнате, то увидел мирно спящую девушку, уткнувшуюся носом ему в плечо. Он знал её — Мила. Какое прелестное имя. Но оно не вызывало ни малейшего колебания души. Мила выглядела очаровательной и беззащитной — зрелище, которое у любого нормального мужчины должно распалить сердечный огонь, но он почему-то по-прежнему оставался холоден и спокоен. В этом мире ничего его не интересовало. Всё уже давно было изучено и понятно.
Как вообще дурацкие мультфильмы завели его так далеко? Опять чёртова удача? Если он получит миллион единиц соцрейта и бессмертие вместе с ним, то его существование превратится в бесконечную агонию. Его не интересовала вечная жизнь. Более того, единственное, почему он вообще ещё не покончил с собой — это знание о том, что однажды всё закончится.
Мила меж тем потёрлась щекой о его грудь с тихим стоном и проснулась. Едва она разлепила глаза и увидела его, как сразу же улыбнулась.
— Доброе утро, — сказала она, и её голос звучал тонко, как песнь соловья.
— Доброе, — ответил он.
Она потянулась к нему и поцеловала в губы.
Внутри всё содрогнулось. Он не сразу сообразил отчего, но вскоре догадался — от боли. Не физической, а, скорее, эмоциональной. Боль настолько остро пронзила его, что он еле сдержался, чтобы не расплакаться.
В нём вскипела ненависть к самому себе, к неумению любить, привязываться, ценить что-то. Он всего добился без особого напряга. Как вообще в таких условиях можно что-то оценить по достоинству? Если нет печалей, то нет и радостей. А Мила, она ведь искренне влюбилась, отдавала всю себя, жертвовала собой в попытках разжечь в нём огонь, расшевелить, а он, сволочь, даже не мог ответить ей взаимностью.
— Прости, Лада, — сказал он. — Я бы так хотел любить тебя, но не получается…
— Лада? Я Мила вообще-то. — Она недовольно приподняла бровь и опустила уголки губ. — Боже, серьёзно? Ты даже имени моего не запомнил?