Мне говорят, что есть дороги. Утверждают, что есть дороги, которые ведут. Меня учат говорить: «Нет никаких стран, мы были в отпуске. Нет никаких стран, мы не находились в этот момент в состоянии военнослужащих ВС РФ. Каждый из нас отдыхал в разных местах. Сами попросили себе отпуск, потому что нам необходим отдых».
Я не слушаю. Я выхожу на станции, когда уже не надо никуда идти. Я захожу в подъезд. Я поднимаюсь на седьмой этаж. Я открываю дверь. Я разуваюсь. Я иду на кухню. Я вспоминаю, как варить. Чужие люди вспоминают вместе со мной, как варить и что варить. Они, оказывается, все это время знали, но молчали. У них хватка из девяностых. У них привычки ставить из девяностых. У них привычки разбавлять из девяностых. Мы продолжаем не разговаривать. Они потом закроют за собой дверь.
Здесь никто не жил в течение года, потому что человек, находящийся в рядах вооруженных сил, на время прохождения срочной службы исключается с жилплощади, и это подтверждено всеми документами. И там никого не было. Он вернулся после службы, что подтверждено приказом постановки в резерв и учет в военкомате. Еще будет письменное заявление в приемной суда, в котором истец просит суд рассмотреть жалобу на управляющую компанию, потому что в течение года ему направляли счета за использование коммунальных услуг, а истец утверждает, что он находился в это время в вооруженных силах Российской Федерации и не мог оплачивать услуги, поскольку не пользовался ими, а в Наро-Фоминске в казарме оплату услуг берет на себя министерство обороны…
Суд не примет заявление, поскольку документы человека, который подает заявление, недействительны. Поэтому без еще. Нет такого человека. Нет такого человека. Нет никакой страны. Нет никакой страны. Нет никакой страны. Я больше никуда не выхожу.
Старший лейтенант проводит вечернюю поверку. Кричит фамилии, не выговаривая их полностью. Он воняет и заикается. Он в состоянии алкогольного опьянения, как и все вокруг. Каждый откликается на чужое: «Я». Крикуны. Я не слышу своей фамилии, не понимаю, что он обращается ко мне. Старший лейтенант разбивает строй и бьет кулаком в живот. Кричу: «Я». Он не слышит. Бьет по голове. Кричу: «Я». Он забывает про фамилии. Кричу: «Я». У него еще половина по списку. В ход идут ноги. Тишина. Забивает меня. Ему все равно. Он не при исполнении. Дежурный лейтенант уходит пить чай. Не кричу больше. Надо просто закрыть лицо и сжаться. Это повтор на повторе. Уже было, тело знает, тело все запоминает.
ОМОН вскрывает винтовую хату. Ботинки солдат всегда в земле. Она оставалась на телах каждого из нас. Размазывалась. Не смывалась. Въедалась. Они выносят в окно третьего этажа всех, кто не может выйти самостоятельно. Они оставляют нас с теми, кто лежит на земле. Мы ходим по ним, пока не отпускает. Когда нас ничего не держит, мы уходим. После вечерней проверки все ложатся спать. Квартира остается закрытой изнутри. Потому что, кроме человека, который прописан по этому адресу, никого не было и нет. Никого нет вообще. Нет никого больше.
СЕРГЕЙ. Ты понимаешь что ты говоришь вообще реально? Ты понимаешь, какую хуйню ты несешь, Павел? Не может так больше быть, как было, блять. Вот твою Настю возьмут изнасилуют, блять, не дай бог.
ПАВЕЛ. Ты что, блять, не дай бог.
СЕРГЕЙ. Ну вот. Ты что, блять, простишь, забудешь это когда-нибудь?
ПАВЕЛ. Я за Настю свою порву, это первое.
СЕРГЕЙ. Они тоже рвут, Павел.
