Испанец молча поглядел на юношу и с горечью усмехнулся одним уголком рта. Эгмонт изменился в лице под этим взглядом.
– Господин Люме! – с жаром воскликнул он. – Я не смею просить для кузена свободы, но достойное обхождение для пленника его положения и статуса…
– Филипп, – прервал его шкипер, – мне очень жаль, но с этим человеком у меня особые счеты. В трюм его! Всем по местам! Чтоб никого не видел, слоняющимся без дела, – крикнул он матросам, которые в сие же мгновение поспешили исполнить приказ, а сам, развернувшись на каблуках, невозмутимо зашагал к юту. Но едва его нога ступила на первую ступень лестницы, он обернулся и, прищурившись, оглядел обескураженного молодого человека, который после столь резко сказанных слов остолбенел и едва ли мог вымолвить хоть слово.
– Я слышал, ты привел с собой гостя, – Люме кивком головы указал на Мадлен, которая стояла поддерживаемая первым помощником капитана и подоспевшим за минуту до вышеуказанных событий судовым хирургом. – Кто он?
Филипп замешкался.
– Дворянин, француз, как мне кажется, – неуверенно начал он. – Он спас мне жизнь!.. Мы были пленниками цыган…
– Цыган?! Ты зайдешь ко мне через полчаса и расскажешь подробнейший свой… ммм, рассказ, – раздраженно оборвал его капитан «Эпира». – В данный момент я хочу знать только его имя и откуда он. Не испанец, и слава богу!
– Серафим де Мер, – поспешила ответить девушка. Сейчас она могла думать только о ране, изнеможенном усталостью и болью теле. Разумеется, пребывание на этом корабле не затянется надолго, а все что ей нужно – врач и постель. Тонкая женская интуиция подсказала, раз уж в ней до сих пор не распознали женщину, не стоит этого делать самой; неизвестно, что может повлечь внезапное разоблачение, примут ли они ее тогда, и как отнесутся впоследствии.
Почти машинально девушка поведала, что она родом из Лангедока, бежавший от преследований гугенот, у которого отобрали владения и оставили без ничего. Рассказ был вполне правдоподобным. Люме удовлетворенно кивнул, не преминув при этом кинуть косой взгляд на большой цыганский платок, которым Джаелл опоясала ее бедра, и разрешил врачу отправиться с мессиром де Мером в каюту, дабы осмотреть рану. А Филипп, проводив Мадлен теплым и восхищенным взглядом, полный решимости кинулся вслед за шкипером, невзирая на то, что тот велел юноше зайти позже. Должно быть, его весьма волновала судьба пленного кузена, и он не мог допустить, чтобы с человеком, с его добрым и горячо любимым братом, поступили, словно с ничтожеством, бросив погибать от ран в трюме с крысами и клопами.
I
. Призрак Монса
Третий день Хосуэ де Ромеро – коменданта лагеря, расположенного близ деревни Зутервуде, терзала лихорадка. Добралась малярия из осажденного города: к утру лекарь объявил о двенадцатой смерти в гарнизоне. А капитан едва мог усидеть на месте, ибо над лагерем нависла еще более устрашающая опасность – голландская вода, которую голландцы спускали, словно бешеного пса с цепи, не имея другого средства противостоять сильнейшей в мире испанской армии. Он маялся, в предчувствии беды не находя себе места. По нескольку раз проверял посты, поднимался на смотровую башню, с высоты ее на фоне безоблачного неба хорошо видны шпили и башенки осажденного Лейдена, темное пятно города Гааги и многочисленные палатки у Ламмена и Лейдердорпа – два основных лагеря, один из которых возглавлял генерал Вальдес.
Облокотившись о балки перил и сжав руками пульсирующие болью виски, Ромеро гипнотизировал зелено-желтые просторы, испещренные каналами и лужицами, оставленными после первой попытки гёзов затопить Голландию. Деревня Бентхёйзен – слева и Зутермер – справа глядели из воды почерневшими от влаги и огня крышами домов, церквей и мельниц, а между ними в лиге от Зутервуде, ближе к востоку полумесяцем распростерлась широченная дамба, крепкая, как крепостная стена – единственное, что еще могло сдержать безумную стихию.
За этой дамбой с тяжело произносимым голландским названием стояли, уткнувшись носами в рыхлую почву, двести судов адмирала Людовика де Буазо. После нескольких побед природа воспротивилась коварным наглецам и вновь послала им ветер с северо-востока. Вода медленно попятилась восвояси, откуда прибыла, то бишь к плотинам Схидама и Роттердама.
Так и не стала истинной родиной Хосуэ земля его матери Лауры ван Гелре. Ровно с того дня, как дал клятву оставить проклятущую Фландрию и вернуться лишь в числе завоевателей.
