Ему открыл индиец. «Ну что ж, я вижу, что ваш Бен-Яиш не торопится, — сказал Молхо с мрачным спокойствием. — Напрасно я тащился сюда. Думаю, мне лучше возвращаться. Только передайте ему, пожалуйста, что я приезжал и что я зол на него, как черт, — на самом деле он не чувствовал в себе никакой злости, — и если он думает, что может что-нибудь объяснить, если он вообще может что-нибудь объяснить, то пусть теперь побегает за мной, потому что я свое дело сделал». Индиец выслушал его тираду с глубокой серьезностью, стоя в дверях слабо освещенной комнаты, по которой снова были разбросаны книги. Потом он сказал: «Зачем же вам уезжать? Вы столько ждали, лучше подождать еще немного, в конце концов Бен-Яиш приедет, он обязательно приедет. А вы могли бы пока подождать его здесь, у нас, и пока отдохнуть». — «Чего мне еще ждать? — спросил Молхо. — Я уже устал ждать». — «Куда вы так торопитесь? Лучше отдохните. Вы можете пока полежать здесь». — «А разве ваша жена еще не вернулась?» — «Моя жена? — удивился индиец. — Что вы, она возвращается только в пять. — И, увидев, что Молхо молчит, снова начал уговаривать: — Останьтесь. Он будет очень жалеть, если узнает, что вы тут были и не дождались его. Входите». Молхо стоял в нерешительности. За его спиной снова дико свистел ветер. Странно, где же девочка? Он скользнул взглядом по заваленной книгами комнате, по кухне, где на столе все еще стояла грязная посуда. «Но где же… — растерянно пробормотал он. — Я ведь буду мешать…» — «Нет-нет, — перебил его индиец, — чем же вы можете нам помешать? Вы нам не мешаете». — «Ну, я как-то не знаю… — Молхо все еще не мог решиться. — Вы ведь работаете…» — «Это не работа, — мягко возразил индиец. — И вы не мешаете, право». Молхо замялся: «Может быть, у вас есть какое-нибудь другое место? Какой-нибудь склад? Я, собственно, мог бы и в комнате вашей дочери…» Но индиец повторил: «Вы и здесь не помешаете, у меня. Я тут просто расставлял книги…» Но, увидев, что Молхо по-прежнему стоит в нерешительности, сказал: «Ну хорошо, я устрою вас в другом месте». Он вошел в комнату девочки и вывел ее оттуда. Снова эта грациозная, точеная фигурка, и это черное трико, и эти очки на лице цвета потемневшей слоновой кости. Только теперь еще и учебники под мышкой. Отец усадил ее в углу салона и пригласил Молхо: «Входите. Здесь вам будет спокойно». Но увы, комната была совсем не похожа на детскую, сразу же понял Молхо, просто обычная, к тому же заставленная старой мебелью полутемная спальня с такой же старой, бабушкиной кроватью с высокими металлическими трубками по бокам. Хозяин подвел его к кровати, мягко погладил по плечу, и Молхо вдруг подумалось, что этот индиец обращается с ним, как с усталым стариком, который нуждается в отдыхе. «Но я не хотел мешать вашей дочери…» — слабо запротестовал он, уже опускаясь на мягкую постель. Но индиец даже не дослушал — он быстро достал из шкафа подушку и одеяло, закрыл жалюзи и сказало «Вот, тут вы сможете отдохнуть и дождаться Бен-Яиша. Он будет очень жалеть, если узнает, что вы приезжали и уехали ни с чем». И видно, что на самом деле его не волнуют ни липовые счета, ни даже затянувшееся ожидание заезжего гостя — ему почему-то важно лишь не огорчить молодого председателя. Сидя на постели с таким видом, будто делает хозяину одолжение, Молхо криво усмехнулся: «Все-таки, согласитесь, это большое свинство со стороны вашего Бен-Яиша. Мы ведь договорились». Но в его голосе не было злости, напротив — его удивляло, какое блаженное спокойствие и нежданная радость вдруг снизошли на него. «Вы можете снять обувь», — сказал индиец, но Молхо отказался и продолжал сидеть, дожидаясь, пока за хозяином закроется дверь. Вот, сейчас она закрывается. Выходит, он опять будет спать в чужом доме! Какие нотации он услышал бы от жены. Она-то всегда соблюдала приличия и старалась никогда не спать в чужих домах. Он встал, поднял со стола лежавший там том «Детской энциклопедии», весь в цветных картинках, положил в ногах кровати, чтобы не запачкать покрывало, и наконец улегся и прикрыл глаза, прислушиваясь к завываниям ветра, который то стихал, то начинал выть снова, и вой этот то спадал, то нарастал, как будто там, на небесах, кто-то все заводил и никак не мог завести двигатель своей капризной автомашины. «Какой убаюкивающий звук», — думалось ему сквозь дрему, и он, видимо, действительно задремал, потому что вдруг проснулся, испуганно глядя на часы, но оказалось, что прошло всего десять минут, — вокруг стояла мертвая тишина, только за стеной раздавалось еле слышное гудение холодильника. Он встал, подошел к окну, открыл жалюзи, увидел перед собой маленький коровник и, ощутив на лице дыхание чистого галилейского воздуха, не сразу понял — что это? где он? что он здесь делает? как будто у него нет ни дома, ни семьи и он один в целом свете! — но какая-то неодолимая сонливость уже снова поднималась в нем, словно чья-то мягкая, но властная рука сжимала ему грудь, и, стащив с себя пиджак и туфли, он взбил подушку, сдвинул книгу и снова лег, с наслаждением погружаясь в медовую сладость девичьей постели. «Видишь, куда меня занесло, — печально шепнул он жене, — смотри, до чего я докатился, — и все из-за тебя…» Глубокая грусть охватила его, и он снова уснул и проспал несколько часов, хотя много раз пытался и не мог очнуться, а когда наконец проснулся окончательно, в комнате было совсем темно, только багровые языки заката пробивались сквозь жалюзи, его подушка была слегка влажной от слюны, часы показывали шесть, и за дверью слышалось тихое плесканье. Он проспал больше трех часов. Молхо быстро вскочил, но тут же опять упал на подушку, однако пересилил себя, поднялся, надел туфли и пиджак, тщательно сложил одеяло, положил книгу на место, пригладил волосы, осторожно приоткрыл дверь и чуть не наступил на молодую, восточного, хотя не индийского; вида женщину с огромным животом, которая, стоя на коленях, мыла пол в коридоре. Значит, мать девочки уже вернулась! Он смутился и покраснел. Она посмотрела на него отчужденно, почти враждебно, как будто в том, что он спал у них в доме, было что-то неприличное. Худой индиец, надев передник, варил что-то на кухне. А девочка, сидя на ковре, готовила уроки, ее пальцы были в чернилах, она посмотрела на Молхо своими большими темными глазами сквозь помутневшие, будто от умственного напряжения, очки. Все они явно старались вести себя как можно тише, чтобы не помешать его отдыху. Он хотел было извиниться за свой бесцеремонно долгий сон и объяснить, что его сморил их непривычный ветер, но индиец, глянув на него, произнес безнадежным голосом: «Он так и не вернулся. Последний автобус уже пришел. Мы не можем понять, что с ним случилось. Может быть, он ошибся датой?» И Молхо, гневный, взъерошенный, как будто сон тоже был тяжким усилием, насмешливо откликнулся: «А может, он просто испугался меня. И правильно, что испугался». Девочка застыла с приоткрытым ртом, и он вдруг понял, что они тоже боятся его. «Если бы вы могли подождать еще немного… — неуверенно сказал индиец. — Может быть, он добирается попутными машинами». Но Молхо только саркастически усмехнулся: «Еще подождать? Он что, мессия? Впрочем, вы не виноваты. И она тоже устала, — добавил он, указывая на молодую женщину. — Я не могу больше вам мешать». Женщина действительно казалась усталой. Изможденная, хмурая, даже как будто немного чужая рядом со своим темным мужем и смуглой дочерью. «Я пойду, — сказал Молхо. — Уже темно, а я в новой машине, так что приходится ехать медленно». — «Идемте, я провожу вас», — сказал индиец, вытирая руки о передник, и девочка тоже поспешила подняться, точно собака, почуявшая, что хозяин собирается выйти из дома. Они вышли втроем, на улице было холодно, на всем лежал дрожащий, неуверенный вечерний свет, и Молхо в первый миг показалось, что солнце еще не решилось зайти — вот-вот передумает и выплывет назад из-за горизонта, торопясь разогнать сгущающуюся темноту. В коровнике печально мычала корова, и он вспомнил, что слышал это мычание во сне. Он быстро шагал к машине в сопровождении индийца и девочки. Стоял тихий весенний вечер, такой прозрачный, как будто только сейчас, с заходом солнца, он окончательно прояснился. И Молхо, как будто заново родившийся после долгого сна, с удивлением увидел, что маленький поселок тоже возродился к жизни. Вокруг его машины толпились люди — темные индийцы смешались со светлыми северо-африканцами, — и все как будто только и ждали его пробуждения, потому что им казалось, что такой глубокий и долгий сон начальственного гостя непременно должен означать что-то очень важное, и это порождало у них тревогу и одновременно вселяло смутные надежды. Кто-то бросился ему навстречу: «Неужели вы уже уезжаете?» — «Конечно», — улыбнулся Молхо. «Но он вот-вот приедет! — уговаривали они. — Если уж вы добрались в такую даль…» Но Молхо только улыбался, ничего не отвечая. Был тут и хозяин кафе. Все пытались переубедить гостя. Неужели он напишет в своем отчете что-то плохое об их любимом председателе? Ведь он не сделал ничего плохого. Видно было, что они всеми силами пытаются защитить своего загадочного Бен-Яиша. «Хорошо, хорошо, — успокаивал их Молхо. — Я пока не буду писать отчет. Пусть он позвонит мне завтра, мы назначим новую встречу». Он наконец вырвался из их рук, сел в машину, пристегнулся ремнем безопасности, разогрел двигатель, так что «ситроен» стал слегка приподыматься, и включил фары — стайка детей брызнула врассыпную от колес, и в их группе снова мелькнула вытянутая фигурка странной девочки. Что за черт, что, я действительно влюбился в этого ребенка?!
