Ури все еще стоял рядом с ней, сочувственно глядя на покрасневшего Молхо. Всегда красноречивый, бывший инструктор теперь неловко молчал. Молхо почувствовал, что должен объясниться. «Сказать по правде, — начал он, запинаясь, — я только сейчас понял, что все это время ошибался. Я просто перепутал. — Он смущенно посмотрел на нее. — Я соединил твое лицо с чьим-то другим, тоже из нашего класса, — и он назвал имя, которое, видимо, было им незнакомо. — Но сейчас я отчетливо вспомнил тебя, — радостно добавил он, хотя чувствовал себя немного ошалевшим от всех этих переживаний и объяснений, и она, густо покраснев, поблагодарила его признательной улыбкой, сунула руку в карман халата и, вытащив оттуда смятую пачку сигарет, достала одну, сунула в рот, прикурила от маленькой зажигалки, глубоко затянулась и тут же, спохватившись, протянула пачку Молхо, который поторопился отказаться, приметив только, что на пачке нарисованы тонкие силуэты каких-то всадников, тоже, видимо, прискакавших на эту встречу из далеких времен. — И еще я вспомнил, что мы с тобой действительно сидели на одной скамье, несколько месяцев подряд!» — закончил он с волнением.
Ури предложил ему чашку кофе, чтобы подбодрить перед обратной поездкой. «Может, останешься переночевать в Иерусалиме?» — спросил он. «Не могу, — сказал Молхо. — Мне в восемь на работу». Ури вышел в кухню, и Яара стала расспрашивать его — сначала о матери, потом о работе. Он рассказывал, пытаясь дать ей общую картину и не особо вдаваясь в детали, упомянул только о своей недавней инспекторской поездке в Галилею, в один из заброшенных городков развития. «Тебе приходится много ездить?» — спросила она, продолжая жадно курить. «Нет, — сказал он и объяснил: — До смерти жены я практически не мог отлучаться из дома». Она понимающе покачала головой, сочувственно глядя на него. В квартиру просачивался непрерывный шум огромного дома, сквозь стены доносились веселые, несмотря на поздний час, крики детей, — казалось, что с исходом субботы все в доме проснулись для новой жизни.
