И он вдруг вспомнил, какой она была в школе — прямой, откровенной, даже чуть простодушной в этой своей наивной откровенности перед учителями. «Значит, я был влюблен в нее не только из-за красоты», — подумал он, в очередной раз пытаясь вспомнить, как же это было. Оставшись на второй год, она пришла к ним в класс без всякого желания учиться, просто чтобы как-то провести этот год, даже не пыталась сделать вид, будто учится. Все ее связи были с друзьями из бывшего класса. И все же, несмотря на это, она произвела сильное впечатление на всех ребят в его классе. «Знаешь, когда я смотрю на тебя сегодняшнюю и вспоминаю тебя тогдашнюю, мне кажется, что я снова в школе, только на этот раз у меня нет ни уроков, ни экзаменов, зато много денег, чтобы купить все, что я захочу». Она сочувственно, понимающе улыбнулась, и между ними на миг пробежала искра подлинной близости, он даже подумал, как сохранить этот миг, но в этот момент его взгляд упал на двух невысоких женщин, мать и дочь, шедших в сторону выхода с ульпанскими тетрадками[28] в руках, в сопровождении его тещи. У него прервалось дыхание, он был уверен, что на этот раз она его увидела. Она шла выпрямившись, перекинув через руку свою палку, потом встала в очередь у кассы — наверно, уплатить за их тетради. Молхо низко нагнул голову и прошептал сидевшей рядом с ним женщине: «Посмотри туда, видишь ту старуху, в вышитой блузке? Это моя теща! Ты еще познакомишься с ней и сама поймешь. Ей уже восемьдесят два, а у нее совершенно ясный ум. Ты только посмотри, как она выглядит, как она сохранилась, как она энергична! И знаешь что? — эта палка ей совершенно не нужна, она просто носит ее с собою! Я иногда поражаюсь ясности ее ума». Яара с интересом посмотрела на старую женщину у кассы, которая в этот момент наклонилась, передавая деньги кассиру, и сняла очки, чтобы проверить полученную сдачу. Потом она отошла от кассы, идя боком, как отваливший от пристани корабль. «Твоя жена была похожа на нее?» — спросила Яара. «Я всегда был уверен, что нет, — медленно, задумчиво ответил Молхо. — Но в последние месяцы, может быть, потому, что я уже начинаю забывать ее, мне все больше кажется, что они действительно в чем-то похожи».
Он изменил свой план и, вместо того чтобы подниматься к университету, повел ее в Бахайский храм, где их присоединили к группе пожилых голландских туристов и повели по изумительно ухоженному саду, среди пышных цветочных клумб, по чисто подметенной асфальтовой дорожке в сторону знаменитого золотого купола. Молхо был возбужден: «Как красиво! Как аккуратно! Совсем как за границей! Тридцать лет живу в Хайфе, каждый день проезжаю поблизости и никогда не заглядывал сюда всерьез. Каждый день говорю себе — ну, сюда я еще успею». Возле входа в храм их попросили снять обувь и после некоторого ожидания ввели всей группой в небольшую комнату, застеленную толстыми персидскими коврами. На стенах красовались надписи на персидском и английском языках, за кружевной занавеской горели лампы, лежали какие-то драгоценные изделия. Молхо думал, что это только начало экскурсии и что отсюда их поведут в святилище, но оказалось, что экскурсия этим и исчерпывается, а в сам купол не впускают даже самих бахайцев. Он был разочарован. «Но что же там находится?» — допытывался он у служителя. «Ничего». — «Ничего?!» Он рассмеялся. На выходе он прихватил со стола маленькую брошюрку, в которой рассказывалось о бахайцах и их вере.
Отсюда они спустились в Нижний город, пообедать в арабском ресторане, и здесь его снова поразил ее незаурядный аппетит — она набросилась на лепешки, даже не дожидаясь, когда подадут первое, а он смотрел тем временем на ее широкий гладкий лоб и думал — вот сюда и нужно ее раньше всего поцеловать, когда дело уже дойдет до поцелуев, сюда или в какое-то другое такое же место. Он начал рассказывать ей о своей матери — как тяжело ему звонить ей каждое утро и выслушивать ее упреки и поучении Она слушала спокойно, с сочувствием, в то же время быстро и жадно уничтожая поданную пишу. Ее мать умерла уже несколько лет назад, но у нее и до того почти не было с ней связи. Жаря уже давала о себе знать, жара и грохот напряженного послеобеденного уличного движения. В конце концов они замолчали и стали ждать, пока подадут заказанный кофе, и Молхо вдруг подумал: «Господи, да она еще скучнее, чем я», — и вспомнил, как в начальной школе ему когда-то в шутку «сосватали» толстенькую девочку с косичками и как он согласился с ней ходить, потому что не хотел ее обижать, но в душе только и ждал, когда наступят летние каникулы и он освободится от нее.
