На въезде в Хайфу она проснулась, выкурила свою последнюю сигарету и попросила его на минуту остановиться, чтобы купить новую пачку. Она зашла в лавку, а он остановился у рекламного щита, чтобы прочесть названия идущих в городе фильмов. По мере приближения к дому его страх нарастал, и он ощутил облегчение, когда увидел, что дома темно и мальчик еще не вернулся. Яара вошла в квартиру так свободно, как будто из временной гостьи превратилась в хозяйку дома. Неужели она уже решила остаться с ним насовсем? Она первой вошла в туалет, потом направилась в кухню и сама, без его просьбы, вытащила из ящика большой нож, нарезала арбуз и поставила его в холодильник. «Кажется, невозможное сбывается!» — думал Молхо, глядя, как она свободно ходит по квартире, на ходу, не садясь в кресло, включает телевизор, насыпает себе печенье из большой коробки и ставит чайник на огонь. Он не отрывал от нее взгляда. «Как твоя головная боль?» — участливо осведомился он, и она вдруг рассмеялась: «Исчезла, как не бывала».
Он пошел под душ, а выйдя, обнаружил, что она уже сидит на балконе и с жадностью поедает арбуз, кусок за куском, ее туфли и свернутые носки лежат в стороне, а босые ступни упираются в решетку балкона — натруженные, покрасневшие, так непохожие на те ухоженные ступни, которые бросились ему в глаза в тот первый вечер в Иерусалиме. «Не может же быть, чтобы она влюбилась в меня», — как сквозь туман подумалось ему. Голова его отяжелела из-за пропущенного послеобеденного сна. Прищурив глаза, он посмотрел на запад, где солнце снова начало пробиваться сквозь занавеси влажной и туманной дымки, затягивавшей небо. В это тяжелое лето солнце, казалось, всходило несколько раз в день, каждый раз пылая все ярче. Красный сок стекал по подбородку Яары, и она то и дело вытирала рот ладонью. Доев арбуз, она тоже пошла под душ и даже вымыла волосы, которые после этого стали чуть темнее. Голову она повязала полосатым розовым полотенцем.
Было уже шесть вечера, но солнечный свет был все таким же ярким и палящим. Ему вдруг показалось, что ее присутствие заполняет собой весь дом. Не было уголка, где она чего-то не трогала или не использовала. Сквозь ее легкий халат Молхо различил очертания грудей. Они показались ему небольшими и увядшими. «Если бы я нашел ее сам, без Ури, все выглядело бы иначе, — думал он. — А так я все время чувствую, будто мне ее навязывают, будто меня лишают свободы». Она листала газету, продолжая расправляться с остатками арбуза, и капли воды падали с ее мокрой головы на бумагу. «Этот стейк в поселке вызвал у меня жуткую жажду, — пристыженно объяснила она и вернулась к изучению программы кинофильмов. — Что мы пойдем смотреть?» Молхо заколебался. Зная своего сына, он был уверен, что тот не позаботился захватить ключ от дома, поэтому лучше было бы подождать, пока он вернется. Что же до фильма, улыбнулся он ей, то он лично предпочел бы пойти на «Кармен». Это экранизированная опера, но музыка куда легче и живее, чем то, что они слышали вчера. Но если она не в настроении слушать оперу, можно пойти на «Ганди», об этой картине тоже все говорят.
И вдруг он обнаружил, что рассказывает ей о своей поездке в Берлин. Она слушала с напряженным интересом. Он говорил об «оперных полетах», о том, что опера, оказывается, — это последний крик моды в Европе — театры пустуют, а оперные залы набиты битком, о постановке «Орфея и Эвридики», где партию Орфея исполняла, к его великому удивлению, женщина, и потом, как бы между прочим, сам не понимая, что его толкает, стал рассказывать ей о юридической советнице и о разговоре в пивном баре — она сидела, низко опустив голову, словно избегая его взгляда, а он говорил, даже с некоторым удивлением: «Нет, ты только подумай, какая жестокая и абсурдная мысль взбрела ей в голову!» А между тем он, Молхо, все время вспоминает об этой мысли, как будто пытаясь разгадать ее скрытый смысл. Яара молчала, время от времени поглядывая в сторону моря, яростно сверкавшего под лучами приближавшегося к нему солнца. «Но как она могла сказать такое?! — возмущался он. — Ну хорошо, на худой конец она могла бы меня упрекнуть, что я недостаточно боролся за жизнь своей жены, — но ведь она сама вдова, она должна понимать, что не все в наших силах. Если так рассуждать, то и ее можно обвинить в том, что она убила своего мужа. Я так ей и сказал, но она ничуть не растерялась и тут же ответила, представляешь, — может быть и убила, но иначе!»
И Молхо грустно усмехнулся. У входной двери что-то прошелестело, и Молхо, испугавшись, что мальчик сейчас войдет и увидит эту незнакомую женщину в таком виде — босую, в легком халате, с мокрой головой, обвязанной, как тюрбаном, полотенцем покойной матери, — быстро поднялся. «Пойдем, мы еще успеем на первый вечерний сеанс, — решительно сказал он. — А ключ оставим у соседей и приклеим записку на двери. Беда в том, что я совершенно не помню, когда он должен вернуться. Честно говоря, я даже не уверен, что он мне сказал. В последнее время он со мной почти не разговаривает».
