Но на этот раз вместо почтальона на подъеме улицы появилось такси с чем-то угловатым и странным, что лежало сверху, только вблизи Молхо разглядел, что это низкий сундук, привязанный веревками к крыше машины. «Не может быть! — пробормотал он возмущенно. — Она и этот сундук тащит с собой?!» Он быстро подошел к машине, подождал, пока водитель откроет багажник, положил свой чемодан и сел на переднем сиденье, кивнув трем сидевшим сзади женщинам — они прижимались друг к другу так тесно, что напоминали один большой ком потертого, старого меха, из которого выглядывали лишь три пары глаз, покрасневших от бессонной ночи. Женщины тоже кивнули ему. Он хотел было спросить о сундуке, но сдержался и промолчал. Какое-то давно забытое молодое ощущение вдруг шевельнулось меж его бедрами, и он подумал, ухмыльнувшись, что рядом с такими старухами немудрено почувствовать себя мужчиной. Сквозь шум мотора прорывалась еле слышная музыка — голоса хора, певшего в каком-то гулком высоком пространстве. «Что это за станция у нас, что в четыре утра передает церковную музыку?» — подумал он заинтересованно и глянул на шкалу радиоприемника, но тут же понял, что это просто кассета, поставленная шофером, и покосился на сидевшего за рулем старого немца в кепке, бывшего водителя автобусов, который с выходом на пенсию стал постоянным водителем дома престарелых. «У этих немцев даже шофер разбирается в музыке!» — улыбнулся он про себя и пристегнулся ремнем. Обернувшись, он встретился взглядом с молодой русской, документы которой сейчас лежали у него в кармане, — она сидела, зажатая между двумя старухами, и в темноте видны были только ее красивые глаза. «Впрочем, я ведь уже знаю, что, кроме глаз, в ней ничего особенного нет», — подумал он, почему-то радуясь, что удержался от упоминания сундука, о существовании которого ему раньше не было сказано ни слова и который трясся теперь прямо над его головой. «С сундуком или без, какая разница, все равно это пустая затея», — насмешливо подумал он, ослабил ремень и повернулся к теще, спросить, как дела и как они скоротали ночь, удалось ли им хоть немного поспать втроем в одной комнате. «Ну, зато теперь все в порядке, — сказал он, как бы утешая ее. — Кроме, конечно, самой поездки. Лично я не питаю особых надежд», — повторил он то, что говорил уже много раз за эти две недели, с тех самых пор, как теща рассказала ему об их со Стасей плане и он сам предложил себя в качестве сопровождающего. Сейчас, в предвкушении полета, он был в приподнятом настроении, и ему было приятно снова высказать свое мнение — не для того, чтобы кого-нибудь убедить, а просто в качестве констатации того очевидного факта, что даже его теща, это живое воплощение здравого смысла, на сей раз увлеклась совершенно безнадежной мечтой. Но она ничего не ответила, только кашлянула, как будто прочищая горло, и на ее посеревшем лице проступило подобие измученной улыбки. Обе русские женщины тоже промолчали, а потом ее подруга шепнула что-то своей дочери, может быть, перевела его слова, и он энергично закивал, изображая на лице полную безнадежность. Но та, все еще прислушиваясь к шепоту матери, ответила ему такой широкой улыбкой, что он вдруг ясно понял: в отличие от него, они вовсе не уверены в его пророческих способностях.
