Карта указывала, что бульвар, по которому он шел, ведет к Бранденбургским воротам, и вскоре он действительно вышел к этому знаменитому памятнику, откуда открывался вид на Берлинскую стену, которая так понравилась ему зимой, когда он смотрел на нее с запада. Он и сейчас, глянув на нее с востока, остался при том же мнении, зато уродливое черное здание рейхстага показалось ему вполне достойным символом избавления от нацистского ужаса — этот ужасный рубец еще добрую сотню лет будет напоминать туристам, вроде него, о том, что они, возможно, хотели бы забыть. Вернувшись по бульвару, который, как оказалось, назывался Унтер-ден-Линден, он снова, теперь уже безо всякой боязни, вошел в Мемориал, на этот раз присоединившись к голландской группе, обошел вечный огонь, который теперь почему-то показался ему бледноватым — возможно, из-за усилившегося к полудню света, — прослушал, ничего не поняв, разъяснения голландского гида, снова миновал караульное помещение — сейчас в нем сидели и ели сменившиеся с поста солдаты, — но так и не заметил нигде никаких следов своей спутницы и отправился — на всякий случай вспомнив, где нашел ее в Вене, — искать ее в туристических магазинах на Александерплац, как называлась на его карте близлежащая большая площадь. Не нашел и там, и в очередной раз, как будто притягиваемый волшебным очарованием вечного огня, вернулся к Мемориалу, который к вечеру уже опустел, и с бьющимся сердцем прошел мимо часовых, низко опустив голову, чтобы они его не опознали.
«Ну, что ж, пора возвращаться, — сказал он себе, выйдя из здания и увидев темные дождевые тучи, затягивающие небо. — Она, наверно, давно ждет меня в гостинице». И он торопливо направился к ближайшему пропускному пункту, но, не доходя до него, заглянул в киоск, где продавали сладости и сувениры, чтобы помочь туристам избавиться от остатков восточногерманской валюты. Ощущая на себе суровый и подозрительный взгляд пожилой продавщицы, он поспешно производил в уме сложные расчеты, чтобы не оставить в карманах ни единого пфеннига. В этом он всегда был неподражаем. В аэропортах, в ожидании самолета в Израиль, он, бывало, доводил жену до панического страха, потому что до самой последней минуты бегал от киоска к киоску в поисках самых дешевых сувениров и шоколадок, чтобы отдать все до единой иностранные монеты, словно бы никогда больше не собирался бывать за границей.
Уже темнело, когда он возвращался к себе в пансион. Уродливая канава посреди улицы весьма продвинулась в течение дня, заметно расширив свои пределы. За регистрационной стойкой на этот раз сидела одна из дочерей хозяина. Эта спокойная вечерняя картина — тихий, пустынный вестибюль и девочка, окруженная школьными учебниками, — так и приглашала вспомнить его первый визит сюда, тогда, с юридической советницей. К его удивлению, ключ от их номера по-прежнему висел на своем месте в голубятне. Он не хотел спрашивать о своей спутнице, ему было неудобно показывать, что он никак не может уследить за своими женщинами, и поэтому он с улыбкой забрал ключ, перекинулся с девочкой несколькими словами на ломаном немецком и поднялся в свой номер — уже убранный и ничем не напоминавший о той, которая ночевала здесь сегодня ночью. Он подумал было вздремнуть, но потом решил пойти под душ, чтобы ванная была свободна, если она всё-таки вернется и будет впопыхах собираться на выход, — ему вдруг пришло в голову, что в таком случае он закончит их пребывание в Берлине посещением оперы. Он еще стоял под струей воды, когда услышал телефон. Он подбежал, голый и мокрый, торопливо поднял трубку, но это оказался всего лишь хозяин гостиницы, который радостно сообщил, что у него неожиданно освободился еще один, хотя и не очень большой номер. «На каком этаже?» — растерянно спросил Молхо. «На первом». — «Ах, на первом? — разочарованно протянул он. — А на втором ничего нет?» У хозяина ничего больше не было, но кому, как не Молхо, знать, какое ничтожное количество ступенек разделяет оба эти этажа! «Хорошо, — промямлил Молхо. — Я подумаю».
Он вытерся насухо. Его мучило какое-то глубокое разочарование, которого он не мог себе объяснить. Может быть, ему просто жаль денег? В конце концов, прошлой ночью они с ней уже пришли к определенному взаимопониманию, можно было бы так это и оставить. Или развивать. Он оделся и спустился вниз, чтобы посмотреть предложенную ему комнату, которая оказалась похожей на одиночный карцер, впрочем, по-немецки чистый и убранный карцер, — она была меньше всех известных ему комнат в этой гостинице, как будто это была самая первая, доисторическая комната, из которой со временем образовались все остальные. «Но здесь нечем дышать!» — недовольно сказал он, и дочь хозяина, сопровождавшая его, как будто поняв эти слова, торопливо открыла маленькое оконце. Молхо, однако, грызли сомнения. Он спустился вниз, чтобы объяснить хозяину, что комната слишком тесна, и тот согласился — да, он и сам знает все недостатки этого номера, но все же советует взять его, пока не поздно, потому что на завтра все комнаты уже заказаны.
