Он боялся, что, вернувшись, наверняка привлечет к себе еще более настороженное внимание, и поэтому решил направиться прямиком к станции метро. Но что-то в нем упорно сопротивлялось этому решению, и он, словно против собственной воли, свернул в боковую улицу, которая показалась ему более оживленной — возможно, из-за детей, возвращавшихся из школы, — обнаружил здесь маленький писчебумажный магазин, который почему-то вселил в него новую надежду, и вошел туда, сопровождаемый звоном колокольчика, который извещал о приходе каждого нового посетителя. «Это старый магазин, рассуждал он про себя, — вполне возможно, что она могла покупать здесь карандаши и школьные тетради». Витрины в магазине не было, весь товар был разложен прямо на стойке, за которой стояла продавщица. Он наметил себе два сувенира: карандаш и записную книжку, — достал из кармана бумажку в десять восточных марок и терпеливо, молча ждал своей очереди, стоя среди негромко разговаривающих светловолосых детей. Позади него снова звякнул колокольчик и вошла новая группа — на сей раз это были школьницы, среди которых он сразу приметил высокую светленькую девочку в больших, не по размеру, очках и в старом сером плаще. Ее печальный взгляд словно вонзился ему прямо в сердце.
Он молча указал продавщице на выбранные им предметы, утвердительно покачал головой, когда она дала ему то, что он просил, получил сдачу в виде огромного количества мелочи, вышел из магазина, подождал, пока девочка в очках тоже выйдет, и пошел за ней на безопасном расстоянии, уже не медленным шагом выздоравливающего, а свободной, лишь слегка раздумчивой и даже чуть веселой походкой, готовый, однако, в любой момент остановиться и повернуть. Девочка дошла до угла и уверенно повернула на «его» улицу. Молхо пробрала дрожь.
«Все, дальше я не пойду, — сказал он себе. — Я сделал для нее все, что мог, и даже сверх своих возможностей. Я ухаживал за ней вплоть до ее смерти. Но если она по-прежнему тянет меня за собой, мне пора подумать о себе. У меня есть дети, и они еще нуждаются в отцовской помощи, и старая, больная мать в Иерусалиме, и теща со сломанной рукой, которой нужен уход. Даже у нас, в демократической и свободной стране, наверняка подозрительно посмотрели бы на пожилого мужчину, к тому же недавнего вдовца, который так настойчиво преследует незнакомую девочку на пустынной улице, под все усиливающимся дождем». А она уже и впрямь как будто почувствовала, что кто-то идет за ней, потому что вдруг повернула к нему голову — он увидел, как сверкнули в темноте ее очки, остановился и с показным равнодушием проследил за тем, как она вошла в подъезд своего дома. Но то было именно показное равнодушие, потому что он тотчас постарался запомнить, в какой именно подъезд она вошла. «Почему бы мне не предположить, что это и есть бывший тещин дом? — сказал он себе. — И не войти в него? Может быть, этого мне, наконец, хватит?»
«Ведь я никогда здесь не жил и не лежал здесь месяцами у окна, чтобы в конце концов все-таки родить мертвого ребенка, — думал он. — Что же я стою тут и смотрю в тоске? Ведь я никому ничего не должен!» И тем не менее он продолжал идти вперед, попутно примечая совершенно неестественную кривизну улицы, по которой шел, словно эта улица была когда-то разрушена — возможно, при обстреле — и потом неправильно срослась, как рука при переломе. Он все еще не мог произнести ее название, но изо всех сил старался запомнить составлявшие его буквы. Прошло каких-нибудь полчаса с того времени, как он встретился с той пожилой женщиной возле метро, а он уже промок насквозь и чувствовал, что ему пора поискать хотя бы временное укрытие. Если эта девочка в очках тоже вошла сюда только для того, чтобы укрыться от дождя, он просто постоит с ней рядом — спокойно и молча. Он подошел ко входу — старый дом, казалось, знавал лучшие времена, и, если эти царапины на его стенах — тоже следы пуль, были все основания думать, что он стоял здесь еще до войны. В подъезде висели несколько почтовых ящиков, но было слишком темно, чтобы прочитать фамилии, и он открыл дверь на тускло освещенную лестничную клетку, обнаружив, к своему удивлению, решетчатую шахту лифта и в ней — маленькую красную кабину, больше похожую на клетку для животных. «Да, это их дом!» — перехватило ему горло, как будто кто-то подал ему неожиданный указующий знак. На его глазах темная кабина осветилась и, хрипя, как раненое животное, поползла вверх, волоча за собой злобный хвост толстого кабеля.
