Наконец он решился выйти из дома, закутался в пальто и отправился для начала в указанное ему еще в Израиле туристическое агентство, чтобы подтвердить свой полет в Западный Берлин. Агентство располагалось на втором этаже большого административного здания, рядом с кассой, продававшей билеты на концерты и экскурсии, где толклись зарубежные туристы, в основном из Индии и с Дальнего Востока. Ему сразу же подтвердили полет, и он спросил, какая погода в Берлине, но здесь никто и понятия об этом не имел. Потом он походил по городу — на тротуарах лежали кучи снега, который становился все более серым по мере того, как небо наливалось яркой, густой синевой, — углубился в маленькие улочки за зданием Оперы, обнаружив стоявших там женщин, которые показались ему проститутками; они были закутаны в большие меховые пальто, и он посмотрел на них с гневом, как будто они собирались напасть на него, но ни одна из них к нему не обратилась. Его вдруг охватил испуг перед завтрашней поездкой — может быть, отменить этот полет и сразу вернуться в Израиль? Ему казалось, что он чувствует боль в левой руке, его подавляли толпы людей, высыпавшие в полдень из огромных магазинов и заполонившие улицы, но потом воздух немного прогрелся, по тротуарам побежали ручьи, он купил несколько подарков и сел в маленьком кафе возле ясель, ожидая, пока свояченица придет забрать ребенка. Она почему-то сильно опаздывала, и он решил забрать ребенка сам. Ему охотно отдали малыша, без всяких расспросов и выяснений, и, выйдя на улицу с закутанным, как красный медвежонок, мальчиком, он увидел бежавшую к ним, запыхавшись, свояченицу в красивой накидке — она поцеловала его в знак благодарности, он впервые увидел, как она похожа на его жену, и у него сжалось сердце.
Вечером, за вкусным горячим ужином, он рассказал им о своем завтрашнем полете в Берлин — на два дня, по делам работы, оттуда он вернется прямо в Израиль — правда, снова через Париж, но только для пересадки в аэропорту. Они искренне сожалели, они уже привыкли к нему, и дети тоже привязались к гостю, не сможет ли он на обратном пути снова остановиться у них на несколько дней? Он растроганно поблагодарил — нет, он уже и так доставил им много хлопот.
Наутро он не без сожаления расстался с удобной супружеской постелью, в которой провел пять ночей. Свояченица настояла, что отвезет гостя в аэропорт, — она привязалась к нему за время его визитами теперь ей как будто было тяжело расставаться, — по дороге, неторопливо и небрежно ведя машину в потоке транспорта, она рассказывала ему о своих проблемах и тревогах, а добравшись до аэропорта, не высадила Молхо у входа, а припарковалась на подземной стоянке, чтобы проводить его до самой посадки на самолет. Поначалу они никак не могли найти нужную стойку — никто не знал, что это за авиакомпания, они бегали из одного крыла здания в другое, пока наконец не оказались в отделении чартеров, где нашли стойку с названием своего рейса, на которой стоял кусок цветного картона с надписью Voles Opera. Эта надпись сначала позабавила свояченицу, но затем возмутила ее, и она с негодованием спросила, как они посмели сунуть его на такой рейс — это для любителей опер, разве он и там собирается посетить оперу? Она все допытывалась, и он отвечал, запинаясь, немного побледнев, пойманный с поличным на совершенно необъяснимой странности — неужто смерть жены высвободила в нем такую неудержимую тягу к операм? — нет, это, очевидно, включено в билет — пытался он сделать вид, что сам ничего не знает. Но когда он сдал свой чемодан и получил посадочный билет, имевший вид небольшой нотной тетрадки с нарисованным на ней скрипичным ключом, она вдруг посмотрела на него с подозрением. Он почувствовал себя глубоко виноватым и, не зная, как оправдаться, купил в буфете большую плитку шоколада для ее детей.
