Наверху матадор, который был болен, один в своей комнате, лежал на кровати лицом вниз. Матадор, чья слава миновала, сидел у себя, глядя в окно на улицу, он собирался отправиться в кафе. Матадор-трус, зазвав старшую сестру Пако к себе, пытался склонить ее к тому, от чего она со смехом отказывалась.
– Ну же, маленькая дикарка, – говорил он.
– Нет, – отвечала сестра. – С какой стати?
– В качестве любезности.
– Значит, поели, а теперь хотите меня на десерт?
– Только разок. Тебя от этого не убудет.
– Оставьте меня в покое. Оставьте меня в покое, говорю вам.
– Это же такой пустяк.
– Говорю вам, оставьте меня в покое.
Внизу, в столовой, самый высокий официант, тот, который уже опаздывал на собрание, сказал:
– Вы только посмотрите, как упиваются эти черные свиньи.
– Зачем так выражаться? – сказал второй официант. – Они приличные гости. И пьют не так уж много.
– По мне так именно таких выражений они и заслуживают, – сказал высокий официант. – В Испании два проклятия – быки и священники.
– Но это же не касается каких-то отдельных быков и каких-то отдельных священников.
– Да, – сказал высокий, – но побороть класс в целом можно, только борясь с каждым его представителем. Надо убивать всех быков и всех священников по отдельности. Всех. Чтобы и духу их не осталось.
– Прибереги эти речи для собрания, – сказал другой официант.
– Вы посмотрите на это варварство, только в Мадриде такое возможно, – сказал высокий. – Половина двенадцатого, а они продолжают пьянствовать.
– Они сели за стол только в десять, – сказал другой официант. – Ты же знаешь, сколько тут блюд подают. А вино это дешевое, и они за него заплатили. К тому же оно слабенькое.
– О какой солидарности трудящихся можно говорить с таким дураком, как ты? – сказал высокий официант.
– Слушай, – сказал второй официант, которому было лет пятьдесят, – я работал всю свою жизнь. И должен буду работать весь остаток жизни. И я не жалуюсь. Работать – это нормально, это жизнь.
– Да, но не иметь работы – это смерть.
– У меня всегда была работа, – сказал пожилой официант. – Иди-ка ты на свое собрание. Незачем тебе здесь торчать.
– Ты хороший товарищ, – сказал высокий. – Но у тебя нет никакой идеологии.
– Mejor si me falta eso que el otro, – сказал пожилой (имея в виду, что лучше не иметь идеологии, чем работы). – Иди уже на свой mitin.
Пако молчал. Он пока ничего не смыслил в политике, но всегда приходил в волнение, когда слышал, как высокий официант рассуждал о необходимости убивать священников и национальных гвардейцев. Высокий официант был для него воплощением революции, а революция тоже олицетворяла романтику. Сам он хотел быть хорошим католиком, революционером и иметь надежную работу, как эта, но в то же время быть матадором.
– Иди на собрание, Игнасио, – сказал он. – Я обслужу твой стол.
– Мы вместе его обслужим, – сказал пожилой официант.
– Да тут и одному-то делать нечего, – сказал Пако. – Иди на собрание.
– Pues me voy[78], – сказал высокий. – Спасибо.
Между тем наверху сестра Пако ловко вывернулась из объятий матадора, как борец из сложного захвата, и сказала уже сердито:
– Все вы, горе-матадоры, придавленные страхом, – словно оголодавшие. Если вы такой лихой, показывали бы это на арене.
– Ты говоришь, как шлюха.
– Шлюха – тоже женщина, но я – не шлюха.
– Все равно станешь шлюхой.
– Только не с вашей помощью.
– Оставь меня в покое, – сказал матадор. Получивший отпор, отверженный, он почувствовал, как возвращается страх обнаружить свою трусость перед окружающими.
– Оставить вас? Да кому вы нужны? – сказала сестра Пако. – Вам что, постель стелить не надо? Мне за это деньги платят.
– Оставь меня в покое, – повторил матадор, и его широкое красивое лицо исказила гримаса – словно он был готов заплакать. – Шлюха. Грязная маленькая шлюха.
– Ах матадор, мой матадор, – сказала она, закрывая дверь.
Матадор сел на кровати. С его лица не сходила гримаса, которую на арене он превращал в застывшую улыбку, пугавшую сидевших в первых рядах зрителей, которые понимали, что перед ними происходит.
– Еще и это, – повторял он вслух. – Еще и это. Еще и это.
