Он помнил то время, когда был исключительно хорош, с тех пор прошло всего три года. Помнил тяжесть шитого золотом жакета на плечах в тот жаркий майский полдень, когда голос его еще звучал одинаково, что на арене, что в кафе, и как он нацелил острие клинка в пыльный загривок быка между лопатками, в верхнюю точку покрытой черной шерстью горы мышц, возвышавшейся между широко разведенными мощными, расщепленными на концах рогами, которые низко опустились, когда он подошел, чтобы нанести последний удар, как шпага легко, словно в кусок масла, вошла в него, и он толкал головку эфеса все дальше, выставив вперед левое плечо, перенеся тяжесть тела на левую ногу и накрест протянув левую руку, а потом вдруг нога его лишилась опоры. Теперь вся тяжесть тела приходилась на нижнюю часть живота, и когда бык поднял голову, ро́га не было видно, он весь вошел внутрь, и матадор дважды крутанулся на нем, прежде чем его сняли. Поэтому теперь, подходя близко к быку, чтобы нанести последний удар, что случалось редко, он не мог смотреть на бычьи рога, и куда уж какой-то шлюхе понять, через что ему приходится пройти, прежде чем выйти на арену! А эти, которые смеются над ним, испытали ли они в жизни что-нибудь подобное? Все они шлюхи и знают, что с ними можно сделать.
Внизу, в столовой, пикадор сидел, наблюдая за священниками. Если бы в комнате были женщины, он бы пялился на них. Когда женщин не было, он с удовольствием глазел на какого-нибудь иностранца, un ingles, но сейчас, за отсутствием женщин и иностранцев, он с таким же удовольствием нагло разглядывал двух священников. Тем временем торговец с родимым пятном встал, сложил салфетку и вышел, оставив на столе больше чем половину последней заказанной им бутылки вина. Если бы его счет в «Луарке» был полностью оплачен, он бы выпил ее до конца.
Священники не смотрели на торговца. Один из них говорил:
– Вот уже десять дней как я здесь, днями напролет сижу в прихожей и ожидаю, когда он меня примет, а он не принимает.
– Что делать?
– Ничего. Что тут поделаешь? Против власти не попрешь.
– Я проболтался здесь две недели – и ничего. Жду, а меня словно не замечают.
– Мы же из захолустья. Кончатся деньги – придется уезжать.
– В свое захолустье. Какое дело Мадриду до Галисии? Мы же бедная провинция.
– Вот тут и поймешь брата Басилио.
– А у меня все-таки нет веры в честность Басилио Альвареса.
– Мадрид многое заставляет понять. Мадрид гробит Испанию.
– Лучше бы уж приняли и просто отказали.
– Нет. Им надо тебя сломить и унизить ожиданием.
– Ну, это мы еще посмотрим. Я могу ждать не хуже других.
В этот момент пикадор встал, подошел к столу священников и остановился – седой, с ястребиным лицом, – глядя на них с улыбкой.
– Тореро, – сказал один священник другому.
– И притом отличный, – добавил пикадор и вышел из столовой – подтянутый, с узкой талией и кривыми ногами, в серой куртке, узких бриджах поверх пастушьих башмаков на высоких каблуках, которые цокали по полу, когда он с важным видом шагал через зал твердой походкой, чему-то улыбаясь. Он жил в маленьком замкнутом профессиональном мирке личных достижений, пьяных ночных побед и дерзости. Заломив шляпу набекрень и закурив сигару в вестибюле, он отправился в кафе.
Священники поспешно вышли сразу же за пикадором, осознав, что они задержались в столовой дольше всех, и теперь в зале не осталось никого кроме Пако и пожилого официанта, которые убрали со столов и отнесли бутылки на кухню.
В кухне был только парень-судомой. Он был на три года старше Пако и отличался цинизмом и злобностью.
– На вот, это тебе, – сказал пожилой официант, наливая в стакан вальдепеньяс и протягивая ему.
– Это можно, – сказал парень и взял стакан.
– А ты, Пако? – спросил пожилой официант.
– Спасибо, – сказал Пако.
Все трое выпили.
– Ну, я пойду, – сказал пожилой официант.
– Спокойной ночи, – ответили ему молодые люди.
Он вышел, и они остались одни. Пако взял салфетку одного из священников и, выпрямившись, твердо упершись пятками в пол, опустил салфетку вниз; ведя ею из стороны в сторону, поворачивая голову вслед за плавным широким движением рук, он выполнил веронику[79]. Потом повернулся, немного выставил вперед правую ногу, сделал второй пасс, немного продвинулся вперед, наступая на воображаемого быка, сделал третий пасс, медленно, плавно, точно выдерживая ритм движения, а затем, собрав салфетку, прижал ее к талии и, отведя бедро назад, увернулся от быка в изящной полуверонике.
Судомой, которого звали Энрике, наблюдал за ним насмешливо-критически.
– Ну, каков бык? – спросил он.
– Очень храбрый, – сказал Пако. – Вот гляди.
Стройный, прямой, как струна, он идеально – плавно, элегантно, изящно – выполнил еще четыре маневра.
– А что же бык? – спросил Энрике, стоя в фартуке у мойки, со стаканом в руке.
– Горючего у него еще полно, – сказал Пако.
– Глядеть на тебя тошно, – сказал Энрике.
– Почему?
– Вот смотри.
