– А Висенте? – спросила она бесцветным голосом, теперь обе ее ладони покоились на его бедре.
– Убит. На дороге в Селадас, во время наступления.
– Висенте – мой брат. – Она убрала ладони с его ноги и сидела теперь оцепеневшая и отрешенная.
– Я знаю, – сказал Энрике. Он не переставал есть.
– Он – мой единственный брат.
– Я думал, ты знаешь, – сказал Энрике.
– Я не знала, и он мой брат.
– Мне очень жаль, Мария. Мне следовало сказать тебе это как-то по-другому.
– Он действительно мертв? Ты это знаешь наверняка? Может, просто значится в списках убитых?
– Послушай. В живых остались только Рогельо, Басилио, Эстебан, Фело и я. Остальные убиты.
– Все?
– Все, – сказал Энрике.
– Я этого не переживу, – сказала Мария. – Энрике, пожалуйста… я не переживу.
– Бессмысленно это обсуждать. Они мертвы.
– Дело не только в том, что Висенте мой брат. С гибелью брата я могла бы еще смириться. Но это же цвет нашей партии.
– Да. Цвет партии.
– Дело того не стоило. Оно погубило лучших.
– Нет, стоило.
– Как ты можешь так говорить? Это преступно.
– Нет. Дело того стоило.
Она плакала, Энрике продолжал есть.
– Не плачь, – сказал он. – О чем нам следует думать, так это о том, что мы должны делать, чтобы заменить их.
– Но он мой брат. Ты что, не понимаешь?
– Мы все – братья. Одни мертвы, другие еще живы. Нас отослали домой, чтобы остался хоть кто-то. Иначе не было бы никого. И теперь мы должны работать.
– Но почему все они погибли?
– Наша дивизия атаковала на переднем крае. Там тебя либо убивают, либо ранят. Все, кто вернулись, ранены.
– Как погиб Висенте?
– Он перебегал дорогу, и его скосило пулеметной очередью из фермерского дома справа. Из него простреливалась вся дорога.
– Ты там был?
– Да. Я командовал первой ротой. Мы наступали справа от них. В конце концов мы взяли этот дом, но на это потребовалось время. Там было три пулемета. Два в доме и один на конюшне. Трудно было подойти близко. Пришлось ждать, пока прибудет танк и расстреляет дом прямой наводкой через окно, чтобы мы могли захватить их последний пулемет. Я потерял восьмерых. Слишком много.
– Где это случилось?
– Селадас.
– Никогда не слышала.
– Конечно, – сказал Энрике. – Славы нам эта операция не принесла. Никто о ней никогда и не узнает. Именно там погибли Висенте и Игнасио.
– И ты говоришь, что это оправданно? Что такие люди, как они, должны умирать в чужой стране из-за проваленной операции?
– Чужих стран не существует, Мария, если люди там говорят по-испански. Неважно где ты умираешь, если умираешь за свободу. В любом случае живые должны жить, а не умирать вместе с погибшими.
– Но ты подумай о тех, кто умер, далеко от дома, в проигранных боях.
– Они шли туда не умирать. Они шли сражаться. То, что они погибли, – несчастный случай.
– Но неудачи! Мой брат погиб в провалившейся операции. Чучо погиб в провалившейся операции. Игнасио погиб в провалившейся операции.
– Это частность. Иногда мы получали задание сделать невозможное. И многое из того, что казалось невозможным, мы делали. Но иногда фланг не поддерживал атаку. Иногда не хватало артиллерии. Иногда нам приказывали атаковать недостаточными силами – как при Селадасе. Такое часто кончается неудачами. Но в целом это неудачей не было.
Она промолчала, он закончил есть.
Ветер, шевеливший листву, свежел, на террасе стало холодно. Он сложил тарелки в корзинку и вытер рот салфеткой. Потом тщательно вытер руки и обнял девушку за плечи. Она плакала.
– Не плачь, Мария, – сказал он. – Что случилось, то случилось. Мы должны думать о том, что делать дальше. Дел много.
Она ничего не ответила, в свете уличного фонаря он видел, что она смотрит прямо перед собой.
– Пора кончать со всей этой романтикой. Этот дом – пример такой романтики. Мы должны остановить террор. В дальнейшем мы должны действовать так, чтобы никогда больше не попасть в ловушку революционного авантюризма.
Девушка по-прежнему молчала, а он смотрел на ее лицо, которое вспоминал все эти месяцы, как только появлялась возможность мысленно отрешиться от работы.
– Ты говоришь как по писаному, – сказала она. – Не по-человечески.
– Прости, – сказал он. – Просто это урок, который я хорошо усвоил. И знаю, что это должно быть сделано. Для меня это реальней, чем все остальное.
– А для меня нет ничего реальней погибших, – сказала она.
– Мы чтим их память. Но не они важны.
– Опять как по писаному, – рассердилась она. – У тебя вместо сердца – книга.
– Мне жаль, Мария. Я думал, ты поймешь.
– Все, что я понимаю, – они мертвы, – сказала она.
Он знал, что это неправда, потому что она не видела их мертвыми, как видел он: под дождем в оливковых рощах Харамы, в жару под обломками разрушенных домов в Кихорне, на снегу под Теруэлем. Но он понимал: она винит его за то, что он жив, а Висенте мертв, и внезапно – крошечным безотчетным уголком своей души, который, как оказалось, был еще жив, хоть Энрике и не осознавал этого, – он почувствовал себя глубоко обиженным.
– Тут была птица, – сказал он. – Пересмешник.
– Да.
– Я его выпустил.
– Какой ты добрый! – язвительно сказала она. – Все солдаты так сентиментальны?
– Я хороший солдат.
