– Сейчас нам нужно срочно ехать в Алкалу, – сказал летчик. – Но как-нибудь в ближайшее время встретимся и сыграем еще. Возьмем с собой Фрэнка и остальных. Может получиться отличная партия. Вас подвезти?
– Да, мы можем вас подкинуть, – подхватил другой летчик.
– Нет, – сказал Эл. – Я пешком дойду. Это рядом, в конце улицы.
– Ну, а мы – в Алкалу. Кто-нибудь знает сегодняшний ночной пароль?
– Шофер должен знать. Он перед вечером проезжал мимо и, наверное, справился.
– Пошли, Лысый. Пошли, пьяная ленивая соня.
– Я?! – возмутился Лысый. – Я – будущий воздушный ас народной армии.
– Чтобы стать асом, нужно сбить десять самолетов. Даже если считать и итальянцев. А у тебя, Лысый, пока только один.
– Он не был итальянцем, – сказал Лысый. – Он был немцем. И ты не видел, как он полыхал внутри. Это был ревущий ад.
– Давай, потащили его, – сказал летчик приятелю. – А то он опять пишет сочинение для своей миссисипской газеты. Ну, пока. Спасибо за гостеприимство.
Все обменялись рукопожатиями, и они ушли. Я проводил их до лестницы. Лифт уже не работал, и я поглядел, как они спускались по ступенькам. Двое тащили Лысого на себе, взяв под мышки, и голова его медленно кивала в такт шагам. Теперь он и впрямь спал.
Те двое, с которыми я снимал кино, все еще трудились над камерой у себя в номере. Это была кропотливая, утомительная для зрения работа, и когда я спросил:
– Как думаете, сумеете наладить? – тот, что был выше ростом, ответил:
– Да. Конечно. Куда мы денемся? Я как раз делаю новую деталь взамен сломанной.
– Кто был на вечеринке? – спросил другой. – Никогда не удается попасть, вечно надо чинить эту проклятую камеру.
– Американские летчики, – сказал я. – И мой давнишний приятель, танкист.
– Весело было? Жаль, что мне так и не удалось пойти.
– Да ничего, – сказал я, – в некотором роде забавно.
– Тебе нужно вздремнуть. Нам всем рано вставать – завтра понадобится свежая голова.
– А сколько вам еще возиться с этой камерой?
– Да вот, опять заело. Черт бы побрал такие пружины.
– Не волнуйся. Мы все сделаем. Потом тоже поспим. В котором часу ты за нами зайдешь?
– В пять годится?
– Хорошо. Как только рассветет.
– Спокойной ночи.
– Salud. Иди поспи.
– Salud, – сказал я. – Завтра нужно будет подобраться поближе.
– Да, – сказал он. – Я тоже так думаю. Гораздо ближе. Хорошо, что ты тоже так считаешь.
Эл спал у меня в номере, сидя в глубоком кресле, свет падал ему на лицо. Я укрыл его одеялом, но он проснулся.
– Надо идти.
– Спи здесь. Я поставлю будильник и разбужу тебя.
– Будильник может не сработать, – сказал он. – Лучше я пойду. Не хочу опаздывать.
– Жаль, что тебе не повезло в игре.
– Они бы в любом случае меня ободрали, – сказал он. – Эти парни насобачились кости бросать.
– В последний раз бросал ты сам.
– Держать банк они тоже насобачились Странные они ребята. Не думаю, что им завышают жалованье. Если уж делать то, что делают они, за деньги, то никаких денег не достаточно, чтобы оплатить то, что они делают.
– Хочешь, я тебя провожу?
– Нет, – сказал он, вставая и застегивая свой широкий брезентовый ремень с висящим на нем кольтом, который он снял, когда вернулся после обеда поиграть. – Нет, я теперь отлично себя чувствую. И снова вижу все в правильном свете. А это главное – видеть все в правильном свете.
– Я бы с удовольствием прошелся.
– Нет. Поспи. А я пойду и еще добрых пять часов сосну там, пока не начнется.
– Так рано?
– Да. Ты не сможешь снимать – света еще не будет. Так что можешь поваляться в постели. – Он достал из кармана своей кожаной куртки конверт и положил его на стол. – Вот, возьми, пожалуйста, и отошли моему брату в Нью-Йорк. Его адрес – на обратной стороне конверта.
– Конечно. Но мне не придется его посылать.
– Ну да, – сказал он. – Сейчас и мне кажется, что не придется. Тут фотографии и кое-какие мелочи, которые они наверняка хотели бы сохранить. У брата очень славная жена. Хочешь посмотреть?
Он достал из кармана фотографию. Она была вложена в воинскую книжку.
На снимке была запечатлена хорошенькая смуглая девушка, стоявшая возле гребной лодки на берегу озера.
– Это в Катскиллских горах, – сказал Эл. – Да. У него славная жена. Она еврейка. Да, – повторил он. – Не позволяй мне снова раскисать. Пока, малыш. Не расстраивайся. Я тебе правду сказал: теперь я в порядке. Это тогда, днем, когда я выбрался оттуда, было паршиво.
– Давай я все же тебя провожу.
– Нет. На обратном пути, когда будешь проходить через Пласа-д’Эспанья, можешь нарваться на неприятности. Ночью попадаются очень нервные люди. Спокойной ночи. Увидимся завтра вечером.
– Вот это другой разговор.
В комнате надо мной Манолита и англичанин производили немало шума, так что ее явно не арестовали.
– Правильно. Так и надо разговаривать, – сказал Эл. – Только иногда требуется часа три-четыре, чтобы снова стать в состоянии это делать.
Он надел свой кожаный шлем с толстым валиком, лицо его казалось хмурым, под глазами – темные круги.
– Встречаемся завтра вечером у Чикоте, – сказал я.
– Точно, – ответил он, не глядя мне в глаза. – Завтра вечером у Чикоте.
– Во сколько?
