Что же касается вредительства, то оно шло вовсю! Но, конечно, не в форме мелких аварий на предприятиях. Оно осуществлялось куда более масштабно. Годы «большого скачка» во многих отношениях стали прямым продолжением революционных бедствий России. Коллективизация была действительно нужной. Но на уровне исполнителей, передаточных звеньев, подправлялись цифры, нагнеталась штурмовщина, требовалось повысить темпы. «Раскулачиванием» взялись дирижировать не партийные органы, а ОГПУ. Рассылали на места «контрольные» цифры — какое количество требуется раскулачить, выслать, отправить в лагеря. В итоге кампания вылилась в катастрофу. Вместо эффективной и плодотворной реорганизации сельского хозяйства подорвала его. Пришлось вмешиваться лично Сталину, разъяснять политику партии, одергивать слишком усердных работников, исправлять «перегибы». Причем когда начали разбираться, среди виновных оказалось множество троцкистов. Как выяснилось, громили деревню именно они — так, как привыкли в Гражданскую войну.
С 1929 г., в то же самое время, когда на крестьян обрушилась повальная коллективизация, развернулась вторая волна гонений на Церковь. Всю страну охватили антирелигиозные акции. В Ленинграде в рождественский сочельник учинили «ночь борьбы с религией» и арестовали всех, кого застали в церквях. На Кубани под Рождество закрыли церкви, устроив в них молодежные вечеринки. В Оренбуржье на Пасху комсомольцы закидывали камнями крестные ходы. Это творилось по всему Союзу. Для молодежи организовывались буйные антирелигиозные шабаши с факелами, шествиями, плясками, кощунственными песнями и частушками.
Священнослужителей в первую очередь репрессировали в ходе раскулачиваний. Закрывались храмы, монастыри. Многие из них были взорваны. Другие передавали под использование колхозам. Входе кампании было закрыто 90 % храмов, которые еще оставались действующими после погрома 1922–1923 гг. А если прихожане пытались протестовать, это объявлялось «кулацкими восстаниями» и соответственно подавлялось. Наказания были суровые. Лагеря, ссылки на «спецпоселения» — и как раз для тех, кто проходил по церковным делам, места «спец-поселений» выбирались самые тяжелые и гиблые. Если удавалось состряпать дела о «контрреволюционных заговорах», казнили. В 1932 г. в ростовской тюрьме расстреляли митрополита Кавказского Серафима (Мещерякова), епископа Барнаульского Александра (Белозера) и 120 священников и монахов. Случайный свидетель-геолог поведал об убийстве 60 священников в июле 1933 г. на берегу Лены. Их ставили на край ямы и задавали вопрос, есть ли Бог. Каждый твердо отвечал: «Да, есть Бог!» — и звучал выстрел. Расстрелы и тайные убийства священнослужителей прокатились и в других городах.
Но в этот же период был осуществлен и полный разгром отечественных гуманитарных наук. 12 января 1929 г. в Академию наук СССР были введены Бухарин, Покровский, Кржижановский, Рязанов, месяцем позже Дебо-рин, Лукин, Фриче. Они развернули «чистку», из Академии было изгнано 648 сотрудников. Кампания не ограничилась увольнениями, от «бухаринцев» сыпались доносы в ОГПУ. Оно раздуло дело об «академическом заговоре». За решетку попал весь цвет российских историков: Платонов, Тарле, Ольденбург, Любавский, Готье, Измайлов, Лихачев, Бахрушин, Греков, Веселовский, Приселков, Романов, Черепнин, Пигулевская, видные философы, мыслители, филологи — Лосев и др. Многих ученых, как А.Ф. Лосева, Н.Н. Лихачева, явно тянули на «расстрельные» статьи. Словом, ставилась задача окончательно искоренить в народе веру в Бога, а одновременно добить отечественную историю, культуру, русскую мысль. Доломать все, чтобы на «пустом месте» насаждать нечто иное…
Но и борьба с настоящей «антисоветчиной» принимала такие формы, что наносила России вред похлеще любых диверсий! Как-то даже получалось, что мелкие вылазки белогвардейцев и наличие антисоветского подполья становились лишь поводами для действительно масштабного вредительства. Например, когда раскрылись оппозиционные кружки среди военных, ОГПУ провело операцию «Весна» — в конце лета и осенью 1930 г. скопом принялось арестовывать
