– Только не бросайте трубку. Это Салли.
– Боже! Опять! И как не надоест!
– Послушайте, Анна, я изменилась. Я звоню, чтобы извиниться перед вами и перед Ларри за все проблемы, что вам доставила. Я понимаю, вы проявляли ко мне огромное терпение. Я вам благодарна. К прежнему возврата не будет. Я прошла курс лечения. Врач очень знающий, опытный. Кажется, я совершенно выздоровела. Только не думайте, что я была сумасшедшая. У меня синдром… вы, наверное, о таком слышали – синдром расщепленной личности. В смысле, был. Сейчас я от этого избавилась. Неприятности причиняли мои альтеры. Поэтому я не помнила, что творила.
– Салли, это ты?
Голос принадлежал Ларри. Наверное, он взял трубку на параллельной линии.
– Да, это я – цельная, адекватная Салли, которая полностью себя контролирует. Я почти все теперь помню, и…
– Как-то по-другому говоришь, – выдал Ларри.
– Просто трюк новый выдумала, – предположила Анна.
– Ваши подозрения оправданны, хотя в данном случае и напрасны, – сказала я. – Вам необходимо понять, что в прежние разы я была не я, а несколько совершенно разных личностей. Может, как-нибудь я загляну в гости и тогда все объясню подробно и по-научному. Особенно мне хочется объяснить все детям, а то они, бедняжки, не понимают, что с их мамой происходило. Если бы Пэт и Пенни поняли, что я их очень люблю и что никогда не желала им зла, мне бы этого хватило для счастья.
– Похоже, на сей раз она не врет, – пробормотала Анна.
– Постой, Салли, – заговорил Ларри. – Ты и правда не досаждала бы нам, если бы дети все насчет твоей болезни поняли?
– Да. Клянусь.
– Ты же их захочешь отсудить, разве нет?
– Захочу, конечно. Я ведь мать. Но «захотеть» и «сделать» – разные вещи. Я понимаю теперь, что с тобой и с Анной детям лучше. Им нужны полная семья и стабильность, которые я обеспечить не могу. Я знаю, что в вашем доме Пэт и Пенни окружены любовью.
– Что ж, – произнес Ларри, – ты, верно, позвонила, чтобы поздравить близнецов с днем рождения. Если хочешь, я…
– Боже! День рождения! Как я могла забыть! Подожди, разве это нынче? Разве не завтра?
– Завтра мы для них устраиваем детский праздник. В час дня. Можешь прийти.
– Спасибо, Ларри! Как раз успею купить подарки. Не беспокойся, никакой фортель я не выкину. Я научилась себя контролировать.
Повесив трубку, я поспешила на Шестую авеню. Ах, жаль, мне неизвестно, какие игрушки уже есть у моих детей, о каких подарках они мечтают. Мне вообще почти ничего не известно про Пэта и Пенни. Мои родные дети для меня все равно что первые встречные на улице, как ни тяжело констатировать этот факт. Погрязшая в собственных проблемах, я проворонила их детство и рискую проворонить отрочество.
Я долго бродила по торговому центру, выискивала вещи, которые долгие годы будут напоминать моим детям обо мне. Сначала я хотела купить для Пэта шахматы из слоновой кости и эбенового дерева. Потом задумалась: учила я сына игре в шахматы или не учила? Да что там игра; я не уверена даже, сколько лет исполняется близнецам! Впрочем, нетрудно подсчитать. В год окончания школы мне было девятнадцать. Или восемнадцать? Нет, девятнадцать. Значит, близнецам исполняется одиннадцать. Нет, десять. Если мне двадцать девять, тогда им… Стоп. А мне двадцать девять или двадцать восемь? Я нашарила водительские права, уставилась на год рождения. Прислонилась к стене. Мне двадцать девять, близнецам исполняется десять. Но какие ужасные пусто́ты в моей памяти!..
Я остановилась на масляных красках для Пенни и фотоаппарате для Пэта. Также я купила две книги – проверенную временем классику. Подарки мне завернули в нарядную бумагу, и я поспешила домой – нужно было как следует подготовиться к встрече с детьми и бывшим мужем.
В автобусе, который катил в Энглвуд, меня посетило дежавю. Напрасно я уверяла себя, что никогда не приближалась к новому дому Ларри и в глаза не видела его жену, – перед моим мысленным взором навязчиво стоял неуклюжий двухуровневый дом из красно-желтого кирпича, этакое псевдоранчо, с четырьмя нелепыми колоннами и бутафорским газовым фонарем на лужайке.
Все оказалось в точности как я представляла. Следовательно, это не дежавю. Следовательно, я уже бывала здесь. Воспоминание покоилось на дне океана моей памяти, но начался отлив, обнажился песок, а на песке – выбеленный скелет морского чудовища.
Да, я не сомневалась, что еду к Ларри впервые, однако память подсунула еще одну картинку – полицейского в побитом «Мерседесе». Дом, погоня, полицейский.
Хотя я поспешно присыпала скелет песком, ребра и позвонки выделялись, как на барельефе.
Навстречу мне вышла Анна. Вторая жена Ларри оказалась миниатюрной и большеглазой, с беличьими повадками. Анна то и дело вздрагивала всем телом, жесты были резки и суетливы. Создавалось полное впечатление, что от неожиданного звука она вполне может сигануть на дерево.
– Ларри поехал покупать торт, скоро вернется, – объяснила Анна.
– У вас красивый дом.
– Да, я его обожаю. А вот этот газовый фонарь я сама выбирала. Не правда ли, он придает всему дому поэтичности?
