Киото, Япония, 1948. Маленькую Нори надежно прячут от посторонних глаз. Многие годы она живет в доме своенравной бабушки, которая видит в ней лишь незаконнорожденную наследницу.Нори не знает любви. Она терпит, когда ее кожу обжигают отбеливающие ванны. У Нори нет выбора, ведь ей нужно соответствовать императорской семье Камидза. Но однажды на пороге дома появляется ее сводный брат Акира.Талантливый и красивый Акира видит в Нори не позорное пятно, а испуганную девочку. Чтобы разлучить их, бабушка и дедушка готовы на все, даже продать Нори в дом гейш.Девочка, которая должна молчать, научится говорить. Даже когда цена свободы – боль, свет внутри Нори не гаснет, а становится сильнее, освещая все вокруг.«Душераздирающая история о любви и потерях». – Кристин Ханна«За чтением этой книги время пролетает незаметно, но рассказанная в ней история остается с вами надолго». – Малала Юсуфзай, лауреат Нобелевской премии мира«Пронзительный исторический роман о судьбе незаконнорожденной молодой женщины в послевоенной Японии, о власти традиции, силе дружбы и цене свободы». – Анаит Григорян, автор романа «Осьминог»
FIFTY WORDS FOR RAIN
Сopyright © 2020 by Asha Lemmie
Перевод с английского
Иллюстрация на переплете
© Гусакова К., перевод на русский язык, 2022
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022
Префектура Киото, Япония
Лето 1948 года
Первое осознанное воспоминание Нори – как она подъехала к тому дому. В течение многих лет она будет стремиться расширить границы разума, заглянуть в минувшее. Снова и снова лежать на спине в ночной тиши, пытаясь вспомнить. Иногда в голове мелькала крошечная квартирка с ярко-желтыми стенами, однако образ исчезал столь же быстро, как и появлялся, не оставляя никакого удовлетворения. И поэтому, спроси ее кто, Нори ответила бы, что ее жизнь началась в день, когда она увидела величавое поместье, безмятежно покоившееся меж двух зеленых холмов. Потрясающе красивое место – нельзя этого отрицать, – и все же при виде него Нори невольно вздрогнула. Мать редко брала ее с собой, и что-то внутри подсказывало: там ее ждет то, что ей не понравится.
Потускневший синий автомобиль остановился у обочины напротив поместья эпохи Мэйдзи[1], обнесенного высокими белыми стенами. Внешние ворота стояли открытыми, позволяя хорошо рассмотреть тщательно обустроенный двор. А вот внутренние, ведущие к самому дому, были наглухо заперты. В верхней части главных ворот сияли выгравированные золотыми иероглифами всем на обозрение слова. Значение их Нори не понимала – она умела читать и писать только свое имя:
–
Сидящая рядом женщина подавила вздох раздражения. Очевидно, в свое время она была потрясающе красива. И она по-прежнему оставалась великолепна, но на молодом лице уже начинало отражаться бремя жизни. Темные, густые волосы, заплетенные в косу, постоянно пытались растрепаться. Мягкие серые глаза были устремлены вниз.
–
– Это же наша фамилия, да? – чирикнула Нори, моментально загоревшись любопытством.
Мать приглушенно усмехнулась, отчего волосы на загривке Нори встали дыбом. Водитель, мужчина, которого она ни разу не видела до сегодняшнего утра, испуганно глянул в зеркало заднего вида.
– Да, – тихо ответила мать, и глаза ее вспыхнули странным выражением, для которого в ограниченном словарном запасе Нори не было названия. – Это наша фамилия. Здесь живут мои мать и отец, дитя. Твои бабушка и дедушка.
Сердце Нори застучало быстрее. Мама никогда раньше не упоминала о родственниках, о семье. Напротив, они вдвоем так долго плыли по течению в одиночестве, что Нори не чувствовала связи с каким-либо определенным местом.
– Ты жила здесь, окасан?
– Когда-то, – сухо ответила мать. – До твоего рождения. Давным-давно.
Нори сморщила личико, нахмурившись.
– А почему ты уехала?
– Достаточно, Норико. Возьми свои вещи. Пойдем.
Нори повиновалась, закусив губу, чтобы удержаться от расспросов. Мать этого не любила. Всякий раз, как Нори что-то спрашивала, она натыкалась на неодобрительный взгляд. Лучше молчать. В тех редких случаях, когда Нори удавалось угодить матери, она получала сухую полуулыбку. А иногда, если Нори вела себя особенно хорошо, мать вознаграждала ее конфетами или новой ленточкой для волос. За восемь лет жизни Норико собрала двенадцать ленточек.
«Женщине полезно учиться молчанию», – всегда говорила мам-а.
Нори ступила на тротуар и взяла вещи: маленький коричневый чемоданчик с обтрепанными лямками и фиолетовым шелковым платочком, повязанным вокруг ручки, и голубую сумку с серебряной застежкой, подарок на прошлый день рождения.
Впервые с тех пор, как ее подняли на рассвете этим утром, Нори заметила, что в руках у матери пусто. Женщина стояла так, словно ее бледно-розовые атласные туфельки приросли к неестественно белому тротуару. Ясные глаза были устремлены в точку, которую Нори не видела.
Она обратила внимание на одежду матери. Голубое платье до колен с короткими рукавами. Телесные чулки. На шее висел маленький серебряный крестик с крошечным бриллиантом в центре. Мать так крепко сцепила руки перед грудью, что под нежной кожей проступили голубые венки.
Нори нерешительно протянула руку.
– Окасан…
Мать быстро заморгала и разжала руки, безвольно повисшие вдоль тела. Глаза ее, однако, так и не оставили ту точку.
– Норико, – промолвила она с такой необычайной нежностью в голосе, что Нори с трудом поверила ушам. – Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещала.
Нори уставилась на мать снизу вверх, изо всех сил стараясь выглядеть милой и послушной. Нельзя испортить момент неуклюжими речами.
– Да, окасан?
– Пообещай, что будешь слушаться.
