— Мне стыдно, что я не подумала об этом, — прошептала я, всё ещё не поднимая глаз и параллельно размышляя о том, что, в принципе, всё успею: с Сашей мы точно встретимся и на работе, и просто так ещё в этом году, так что, если быстренько придумать подарок, я вполне смогу реабилитироваться.
— Пустяки, — продолжал уверять меня парень, не догадываясь о лабиринтах мыслей в моей голове. — Ты не хочешь посмотреть, что там? — кивнул на коробку.
Я замялась, всё ещё чувствуя себя неуверенно, мучимая желанием скорее узнать, что же он приготовил, и, в то же время, не решаясь нарушить красивую композицию, которую Саша только что создал, пристроив подарок под ёлкой.
— Открой, — мягко произнёс он, и я решилась.
Подошла к ёлке, аккуратно достала подарок. Мы сели на диван и, пока я развязывала ленту и разворачивала шелестящую обёртку, Сашина рука гармонично примостилась на спинке дивана за моим плечом. И так это было уютно и по-родному.
Внутри оказался подарочный набор — приятно пахнущая ванилью свеча, пена для ванны, мёд и арахис в шоколаде.
— Спасибо, отличный подарок, — совершенно искренне поблагодарила, целуя его в чуть колючую щёку.
Арахис мы открыли сразу же, несмотря на сопротивления дарителя, но мёд он убедил меня взять с собой вместе с остальным содержимым коробки.
А потом мы сидели в обнимку и разговаривали. Долго. Уже стемнело, ведь темнеет зимой очень рано, а свет мы не включали. Виктор Михайлович нам не мешал, его почти не было слышно из соседней комнаты, где он, закрыв дверь, решал, как обычно, кроссворды — об этом поведал Саша.
В темноте разговор вообще идёт по-другому. Когда слышишь лишь голос и чувствуешь объятия человека, формируется совсем иное восприятие мира и словно уже не тела, а души тянутся навстречу друг другу.
Саша рассказывал о том, как четыре года назад его дед оказался в больнице.
— Теперь я знаю, какой звук самый страшный — когда увозят каталку с родным человеком по длинному коридору. А ты не знаешь, вернётся ли он. Увидишь живым ещё или нет. И в этот момент ощущаешь такую беспомощность… Но дед всегда говорил: «Надо жить. Помереть легко, а вот жить, да ещё при этом оставаться человеком — это наука» — и я всегда это помню. Не бывает так, чтобы совсем всё плохо. Вот, знаешь, я сейчас говорю, а у меня его слова стоят в ушах. Он всегда на позитиве. Говорит: «Что-нибудь, да хорошо. Погода балует солнышком или прохожие идут навстречу…» Один раз я, кстати, видел: пожилая пара, улыбаются, держатся за руки. Что, у них нет проблем? Или здоровье отличное? А всё равно улыбаются. И веришь, что есть любовь — настоящая, чтобы вот так, спустя много лет, зная все плюсы и минусы человека, идти вместе, всё ещё имея желание держать руку другого и улыбаться новому дню. Я вот и думаю… А нам что мешает?
Я подняла голову, чтобы взглянуть на него. Глаз не видела, выражения лица — тоже, но сама улыбнулась и уверенно ответила на вопрос, даже если он был риторическим:
— Ничего. Так и будет.
Я в ответ рассказала о своей бабушке, с которой встретилась, но так и не успела узнать её ближе. Вспомнила, как сжималось сердце, когда она, словно потерянная маленькая девочка, стояла в толпе вечно спешащих куда-то москвичей и к ним себя относящих.
Потом на ум пришло детство. Говорили о смешном и нелепом.
А после, когда я поняла, что пора бы и честь знать, Саша уговорил меня попить на дорожку чаю и позвал деда.
Конечно, пятью минутами дело тут не обошлось. Дед рассказывал истории, вспоминал своего институтского приятеля, которого встретил потом, на вечере встреч, спустя пару десятков лет.
— У него машин — как у цыгана лошадей. А счастья нет. Он сначала всё хорохорился, я то да я сё, а потом пригубил алкоголя маленечко и понеслось… Жена — прости, Господи, — даже употреблять не хочу это слово, сын уехал за границу, поминай как звали, на работе дурдом, все подставить его норовят. А может быть, только мерещиться, кто ж его знает. Но покоя и счастья нет. А что, кроме денег, нажил в этой жизни? Вот вопрос. Время пройдёт, фамилии не спросит. И никакими деньгами его обратно не заманишь, не вернешь, не купишь.
Всё это я впитывала и понимала: это не то, на чём росла и воспитывалась я, но, вместе с тем, понятно и логично. Может быть, я родилась не в той семье? Почему не проникли в меня эти сорняки, за которые люди держатся, считая главной ценностью в жизни?
Мы с Сашей после ещё много о чём говорили. Неспеша, едва передвигая ноги, чтобы отодвинуть, насколько возможно, этот миг разлуки, брели к метро, потом от метро — до моего дома. Жаль, что этот путь слишком короткий.
Он обнял меня на прощание, подбородком уткнувшись в макушку и так застыв на пару мгновений, как будто запоминая.
— Ты самая удивительная девушка из всех, что я встречал, — вот что сказал он в тот вечер, глядя в глаза. И это было сродни признанию в любви.
— А ты — самый лучший из всех парней. Даже из тех, что я не встречала.
Вроде и пошутила, но улыбки на моём лице не было.
Поцеловались мы коротко и разошлись, чтобы завтра встретиться вновь.
Так я думала.
