Когда Петрос освоился, я сказал ему, что мне надо распаковать сумки. Диего понял намек и отвлек мальчика, чтобы я остался в спальне один.
Еще раз вынув фотографию из конверта, я посмотрел на телефонный номер, написанный на обороте. Это был стационарный телефон, где-то в пределах городских стен. У ватиканских номеров тот же код города, что и у римских, но начинаются они на шестьсот девяносто восемь. За несколько евро владелец номера мог анонимно купить в Риме сим-карту. Но он прислал конверт, и это наверняка что-то означает.
Я набрал коммутатор и попросил монахиню проверить телефон по базе данных.
– Святой отец, – вежливо ответила она, – наши правила этого не разрешают.
Я поблагодарил ее за потраченное время и повесил трубку. На коммутаторе работает около десятка монахинь, и я вряд ли попаду на одну и ту же дважды. Я перезвонил и представился электриком из отдела эксплуатации. Кто-то подал заявку на ремонт, но у меня есть только номер для связи, ни имени, ни адреса.
– Это открытая линия, – любезно сообщила она. – В палаццо Николая Третьего. Четвертый этаж. Это все, что здесь сказано.
– Спасибо, сестра.
Я прикрыл глаза. Папский дворец – нагромождение маленьких дворцов, которых веками пристраивали друг к другу очередные папы. Дворец папы Николая Третьего – его ядро, насчитывающее более семисот лет. В нем находится самый могущественный орган Святого престола. Государственный секретариат.
У меня заныло в животе. Секретариат безлик. Люди там приходят и уходят. Их набирают, отправляют за границу, заменяют. Есть только один способ узнать, чей это телефон.
Я набрал номер и долго ждал ответа. Наконец послышался звук автоответчика. Но – никакого голоса. Никакого сообщения. Лишь тишина, после которой раздался короткий сигнал.
Я не подготовил речь, но она родилась сама собой.
– Не знаю, чего вы от меня хотите, но у меня для вас ничего нет. Я ничего не знаю. Ногара не рассказывал мне никаких секретов. Прошу вас оставить меня и моего сына в покое.
Я подождал еще немного и повесил трубку. В соседней комнате через приоткрытую дверь я видел, как Петрос играет на компьютере Диего в игру «рыбная ловля». Он забрасывал удочку и ждал. Забрасывал и ждал.
День угасал. Из окон пентхауса я видел все, что происходило в стране. Любой человек, приходящий с любой стороны, оказывался как на ладони. Нас ничто не могло застать врасплох. Осознание этого помогло мне унять панику, которая сменилась усталой настороженностью. Диего нашел колоду карт и учил Петроса играть в скопу – игру, в которую я играл с Моной в больнице, когда сын родился. Лучо и Симон вернулись с выставки в начале седьмого. Дядя немедленно захотел узнать, что случилось и почему у нас с Петросом больше нет охраны. Чтобы не объясняться в присутствии Петроса, я ушел от темы. Монахини закончили готовить обед и все расставили, и мы с какой-то непонятной поспешностью сели поесть. Лучо, занявший место во главе стола, начал читать молитву. Мы произносили ее вместе, четыре священника и мальчик. И как никогда прежде, чувствовали себя обычной семьей.
После обеда наступило умиротворение. Петрос с Диего смотрели вечерние новости. Я нашел ватиканский ежегодник. Пролистав тысячу триста страниц, я наконец нашел страницу, озаглавленную: «Викариат города-государства Ватикан» – особый административный орган нашей крошечной страны. В этом разделе обязательно должно найтись имя судебного викария.
К моему удивлению, пост оказался вакантен. Все решения принимались нашим генеральным викарием, кардиналом по фамилии Галуппо. И от первых же слов биографии кардинала Галуппо мне стало тревожно.
«Родился в архидиоцезе Турина».
Человек, курирующий судебное разбирательство по делу Уго, – родом из города плащаницы! Возможно ли такое совпадение? Второй туринский кардинал, которого я знал, – начальник Симона, кардинал-госсекретарь, и на него тоже пала тень убийства Уго: по номеру на обороте фотографии, которую прислали мне в «Казу», можно было дозвониться в секретариат, а Майкл сказал, что избивали его, как он подозревает, секретариатские священники.
Связи между земляками в этом городе имеют большое значение, и сосредоточены они в руках кардиналов. Иоанн Павел не мог вывезти плащаницу из часовни без ведома кардинала Полетто, архиепископа Турина, а первыми, кого оповестил Полетто, скорее всего, были его коллеги-кардиналы из архидиоцеза.
Могла ли смерть Уго сводиться к таким мелочным причинам, как чувства нескольких могущественных людей, связанные с вывозом реликвии из их родного города? Солнце садилось, деревья внизу почернели от устраивающихся на ночлег птиц и зазвенели от их вечерней болтовни. В половине восьмого зазвонил телефон. Я услышал, как Диего сказал:
– Скажите ему, чтобы поднимался.
Лучо с мрачным видом появился из спальни, шаркая и опираясь на четырехногую трость. Монахини принесли в соседнюю комнату кувшин ледяной воды, оставили на столе и удалились.
В дверь настойчиво постучали. Диего пошел открывать, а Симон прикрыл глаза и вздохнул.
Вошедший оказался старым католическим священником, которого я не узнал.
