Сегодняшние западные католики не понимали, что эта рана не заживет. Но сложившееся положение хорошо иллюстрировал другой исторический факт. Через два с половиной века, спустя долгое время после того, как пришли и ушли католики, на их месте в Константинополе появились мусульманские армии. Православные епископы, столкнувшись с угрозой исчезновения своей цивилизации, были вынуждены просить о помощи. Они отправились на Запад и заключили с папой унизительный договор. Но когда вернулись домой, собственная паства вышвырнула их из города. Простые люди православной церкви сделали свой выбор. Они предпочли умереть от рук мусульман, чем задолжать католикам.
Итак, Константинополь пал. Родился Стамбул. И до сего дня, если спросить у православного, что скрепило раскол между нашими церквями, он стиснет зубы и скажет, все еще чувствуя вонзенный ему в спину нож: тысяча двести четвертый год.
Лежавшее у меня перед глазами письмо воскрешало ужас того года. Уго обнаружил самый неопровержимый изобличительный факт, который можно представить. Больше не был тайной путь плащаницы в средневековую Францию. Больше не было тайной, почему скрывалось ее прошлое. Мы, католики, имели все причины забыть, откуда она появилась. Потому что мы украли ее у православных.
Меня поразило, что Уго хватило дерзости вывесить такие экспонаты здесь, под крышей у самого папы римского. Это была шокирующая исповедь в грехах католицизма. Хотя никто лучше меня не знал о приверженности Уго истине и о его настойчивом стремлении представлять проверенные факты, какими бы они ни были, я все равно лишился дара речи. Если когда и стоило замять это открытие и благоразумно промолчать, то именно сейчас. Меня потрясла не смелость Уго. Я удивился его безразличию к цене этой находки.
Из океана эмоций в моей душе вынырнула одна мысль. Я все неправильно понял. Секретариату не имело смысла замалчивать такое открытие. Секретариат всячески бы его одоб рял. Если бы Симон пригласил в этот зал православных священников, как мой отец пригласил православных в Турин шестнадцать лет назад, свершилось бы лишь то, что пытался сделать кардинал Бойя с момента вступления на пост госсекретаря: наши отношения с православной церковью отбросились бы на полвека назад. Тысячи христиан лишились жизни из-за ненависти, родившейся в тысяча двести четвертом году. Теперь к ним прибавилась и жизнь Уго.
Так вот почему Симон отказывался говорить. Здесь крылась тайна, которой он дорожил больше, чем священническим саном. Незаконченные залы все объясняли. Неудивительно, что работа Уго приостановилась. Неудивительно, что он не дал Лучо последних комментариев по завершению подготовки выставки. Но Лучо предоставил Симону полномочия довести до конца ее организацию, полномочия изменить экспозицию, а я обнаружил его за работой в совершенно другом крыле музея. Как он мог допустить, чтобы все осталось в подобном виде?
Петрос потянул меня за сутану. Но я не мог говорить. Я лишь опустился на корточки и обнял его, пытаясь прийти в себя.
– Пора? – спросил он. – Уже можно идти?
Я кивнул и прошептал:
– Да. Пора.
Он схватил меня за руку и потянул, призывая вставать.
– А теперь что будем делать?
Я не знал. Теперь просто не знал.
Приемная Миньятто находилась на другом берегу Тибра, на виа ди Монсеррато, сто сорок девять. Мы прошли десяток церквей, папскую семинарию и несколько ренессансных зданий, отмеченных табличками, сообщающими, где раньше стояли дома святых. Квартирами здесь владела церковь, по сходной цене сдавая их папским служащим. Так что район, где жил Миньятто, фактически – продолжение Ватикана.
Мы пришли рано, но я не знал, куда еще пойти. Мы с Петросом сидели на ступенях церкви и пытались позвонить на мобильный Симону, однако он не отвечал. Если телефон включен, к вечеру сядет аккумулятор. Если выключен, то Симон сделал свой выбор. Его молчание стало абсолютным.
– Я домой хочу, – сказал Петрос.
Домой. Где он, дом?
Я посадил его к себе на колени и сказал:
– Петрос, прости меня.
Он кивнул.
– Будет трудно, – сказал я ему. – Но мы прорвемся.
Открытие Уго наверняка фигурирует в деле, начатом против Симона. Все православные священники, которых он пригласил на выставку, придут в ужас и ярость, и самое большое унижение выпадет моему брату. Незаконченные выставочные залы наводили на мысль, что Уго убили для того, чтобы не дать тайне вскрыться. Угрозы, которые получили я и Майкл, тоже несли в себе отголоски этого плана.
«Скажи нам, что прятал Ногара».
Меня обуревали странные чувства. Одолевали мысли о Моне. Наваливалась боль потери – хотя никакой видимой причины на то не было. Переживание потери жены словно переросло в страх потерять брата.
– Монсеньор Миньятто нам поможет, – сказал я. – Пойдем найдем его.
– А мы можем вместо него найти Симона? – выдвинул Петрос встречное предложение.
– Петрос, давай попробуем завтра.
Он покатал мяч перед собой по булыжной мостовой и попробовал выполнить свою марсельскую рулетку, финт, который должен был помочь ему отработать Симон.
