Пятое сердце полностью

Генри Джеймс осознал, что находится как бы вне себя, наблюдает за собой сверху (здесь, в кромешном мраке, где даже на часы не мог взглянуть, не посветив на циферблат спичкой). До сегодняшней ночи он стремился стать драматургом, но сейчас был разом зрителями и актером – действующим лицом. Ибо Джеймс именно что не играл роль, а действовал – решительно и даже дерзко. «Если так чувствует себя персонаж у плохого писателя, то… мне это нравится», – подумал он.

Сейчас ему не верилось, что чуть больше полутора месяцев назад он готов был утопиться в Сене. Из-за чего? Из-за того, что его книги плохо раскупают?

Джеймс чуть не расхохотался, шагая сквозь тьму. Он по-прежнему испытывал к Холмсу стойкую, вполне обоснованную неприязнь, но теперь ему было ясно, что сыщик – вымышленный или реальный – стал для Генри Джеймса-младшего спасителем. Глухой ночью в чужом городе Джеймс чувствовал себя моложе, сильнее – более живым, чем когда-либо на его памяти, по крайней мере на взрослой памяти. И он сильно подозревал, что его детская живость была не более чем лунным светом – отражением бешеной энергии, исходившей от старшего брата Уильяма.

Решительная схватка. Именно эти слова эхом отдавались у Джеймса в голове. Не просто борьба с повседневными житейскими мелочами, но схватка с драматическими опасностями в той жизни, какой он и вообразить для себя не мог. Впервые Генри Джеймс понял, отчего брат Уилки после всего увиденного и пережитого – одному из двух солдат, несших его после боя за Форт-Вагнер, снарядом разнесло голову, так что в Уилки, упавшего вместе с носилками на песок, полетели мозги и осколки черепа, – отчего тот, едва оправившись после ужасных ран, вернулся на войну. Как и брат Боб, который в другой битве потерял половину своего полка.

Решительная схватка. Джеймс внезапно понял, почему такие мгновения были для Шерлока Холмса жизнью и почему сыщик нуждался в морфине или героине, чтобы вытерпеть скучные периоды затишья между опасными расследованиями.

Возможно, полчаса назад он увидел из конки профессора Мориарти, возможно – нет. Это по сути не имело значения.

И тут он заметил впереди какое-то движение. На него надвигались темные вертикальные тени. Люди.

Слева тянулись глухие стены складов – ни одного горящего окна, – так что глаза уже привыкли к темноте. Джеймс видел, что идущих четверо и каждый держит в руках дубинку.

Он остановился.

Поднимая обеими пухлыми руками трость, Джеймс пожалел, что это не трость-шпага Холмса.

Бежать? Мысль, что его заарканят сзади, как быка на родео, пугала больше, чем надвигающиеся из тьмы фигуры.

Четверо бандитов – а Джеймс не сомневался, что перед ним именно бандиты, вне зависимости от того, состоят ли они на службе у профессора Мориарти или действуют сами по себе (этого он так никогда и не узнал), – были уже менее чем в десяти футах, когда из темного проулка слева прогремел голос:

– ЭЙ, ТАМ! СТОЯТЬ! НЕ ДВИГАТЬСЯ!

У мощного потайного фонаря отодвинули заслонку. Луч, ударивший из дальнего конца проулка, осветил Генри Джеймса – тот держал трость перед собой, словно солдат – ружье на смотру, – и четверых грязных оборванцев с дубинками. Джеймс не ошибся: дубинки были самые настоящие – тяжелые, утыканные гвоздями.

– НЕ ДВИГАТЬСЯ! – взревел богоподобный глас.

Джеймс послушно замер, бандиты, напротив, пришли в движение: двое сиганули через ограду в загон и пропали среди черной массы скота, двое припустили вдоль ограды в темноту, из которой возникли три минуты назад.

Луч метнулся за ними, затем вновь ударил в глаза. Джеймс, щурясь, наблюдал, как приближается обладатель богоподобного гласа. Подойдя, тот опустил фонарь.

Чикагский полицейский. Не Колумбов гвардеец в опереточной форме, а самый обычный полисмен. Джеймс различил два ряда бронзовых пуговиц, кепи, огромную бляху на широкой груди, прищуренные глаза и пышные усы.

Джеймс был рад явлению полицейского, но не напуган. Он не испугался, даже когда четверо бандитов шли прямо на него. Это было настолько странно и необъяснимо, что он сам себя не понимал.

Не важно. Джеймс сообразил, что ухмыляется прямо в настороженное лицо полицейского, и поспешил взять себя в руки.

– Что вы здесь делаете? – спросил полицейский обычным человеческим голосом. – Эти молодцы могли отнять у вас все… включая и жизнь, сэр.

Джеймс переборол желание вновь ухмыльнуться в физиономию обескураженному полисмену с его замечательным ирландским акцентом, замечательными нафабренными усами и не менее замечательной черной дубинкой.

Великий мастер бесконечных, сложно построенных предложений еле-еле выдавил несколько плохо связанных слов:

– Я… я хотел… посмотреть Чикаго… сошел с трамвая… потом с конки… дальше пешком… и вдруг… оказался в полной темноте.

Полицейский понял, что перед ним идиот, и заговорил медленно, с интонацией воспитателя дошкольной группы:

– Да, сэр. Но здесь… не место… таким… как вы, сэр.

Джеймс согласно кивнул и тут же, к собственному ужасу, понял, что ухмыляется. Он не испугался.

– Где вы остановились, сэр?