Женский каменный истукан был обнаружен моими крестьянами Евсеем Бедой и Арсением Ригой в овраге, размытом дождями. Никто не знает, как она туда попала. Быть может, фигуру привез из похода на Крым мой дед, а возможно, она сама собой выросла в земле, как растут камни, превращающиеся со временем в горы.
Мне не раз случалось находить в лесу корни, похожие на людей и животных. Почему бы всемогущему мастеру, Творцу всего сущего, не придать форму женщины камню, зародившемуся в овраге близ Сестры?
Впрочем, это лишь домыслы человека, преклоняющегося перед неисчерпаемым воображением Господа, который милостиво дозволяет нам славить Его творения даже в тех случаях, когда созданное Им похоже на богопротивных идолов греческих и латинских.
С глубочайшим смирением прошу Великого Государя Михаила Федоровича и Великого Государя и Патриарха Филарета Никитича вернуть мне этот камень и клянусь всем святым, что никто, кроме меня, этого истукана впредь не увидит.
Виссарион,
О письме Ивана Истомина-Дитя, дмитровского дворянина.
Дворянину Истомину-Дитя внушить смирение.
Птичка Божия – Плутосу:
Мне становится лучше только в том случае, когда αίμα[6] настоящая, а в последний раз ваш человек доставил мне свиную, да еще, кажется, порченую. Я не требую деньги назад – я прошу о сострадании и помощи.
Матвей Звонарев,
Как и было приказано, я подъехал к усадьбе Романовых со стороны реки, где у калитки меня ждал Никон Младший, секретарь Патриарха.
Во времена Смуты дом Романовых не раз грабили и поджигали, о чем красноречиво свидетельствовали сгоревшие постройки и вырубленный сад, но в кабинете сохранились книги и почти вся мебель.
Филарет сидел у складного стола лицом к окну и писал, макая перо в серебряную чернильницу – подарок константинопольского патриарха Кирилла.
Заслышав шаги, он отложил перо, повернулся на стуле и снял очки.
– Рассказывай, – приказал он. – Умерла? Убита?
– Убита, государь.
Он выслушал мой рассказ не перебивая.
– Значит, монета, – сказал он, когда я замолчал.
Я положил монету на стол вверх аверсом, на котором были отчеканены портрет императора Дмитрия I и надпись по кругу «Дмитрий Иванович Божьей милостью царь и великий князь всея России и всех татарских королевств и иных многих государств».
Лжедмитрий на этой монете был изображен в королевской мантии, со скипетром в руке, но без короны. Были и другие подобные монеты, на одной из них он был в короне и назван императором. Это был вызов полякам, которые не признавали за ним императорского титула.
Самозванец пенял польским послам: «Королю польскому уже известно, что мы не только князь, не только царь, но также император в своих обширных владениях… Мы не можем довольствоваться титулом княжеским или господарским, ибо не только князи и господари, но и короли состоят под скипетром нашим и нам служат».
Такие монеты, изготовленные по польским формам, были скорее медалями, которые раздавались при коронации Дмитрия и Марины. Те, на которых надписи были сделаны по-латыни, дарили иностранцам, а медали вроде той, что лежала на столе перед патриархом, вручали русским гостям. Мало у кого они сохранились. От них избавлялись не только из-за выбитого на них богопротивного имени, но и просто потому, что золото и серебро не добывались в России и были дорогим товаром.
Кир Филарет, разумеется, и бровью не повел, но когда я перевернул монету, нахмурился.
На реверсе была отчеканена латинская надпись «Amore saucius».
– Пленен любовью, – сказал он. – И что ты об этом думаешь?
– Таких монет было не больше десятка, – сказал я. – Ксения уже была в монастыре, и, насколько нам известно, Самозванец с нею не встречался и не переписывался. Хотя и возможно, что он тайно передал ей эту монету. Не думаю, однако, что Ксения вспомнила о ней, когда убийца выхватил нож. Поэтому не исключено, что это он, убийца, вложил монету в ее руку, и тогда это – послание…
Патриарх кивнул.
– У тебя ведь тоже была такая монета, – сказал он. – Что на ней было написано?
– Память детства, – сказал я. – Pueritiae memoriam.
– Вполне невинно. А вот архиепископу Суздальскому Самозванец пожелал vitam aeternam[7].
Я усмехнулся: у Дмитрия было своеобразное чувство юмора.
Кир Филарет придвинул к себе пачку бумаг – сверху лежал чертеж новых часов для Спасской башни – и заговорил о том, ради чего решил встретиться со мной.
