Утром я отправился в Кремль, где меня ждал главный следователь Патриаршего приказа.
Мы были хорошо знакомы, несколько раз вместе попадали в передряги, и как-то в Вильно Ефим – грузноватый коротышка с острым носиком – спас меня от смерти, отразив удар наемного убийцы, который пытался лишить меня головы.
Поговаривали, будто Ефим дома крепко пил, но я не осуждал его: каждодневные столкновения с самыми мерзкими, самыми растленными и самыми опасными преступниками кого угодно доведут до последней точки. На службе, однако, он всегда был трезв и деловит, проявляя потрясающую работоспособность.
– Мы и раньше занимались кровопийцами и кровопийством, – начал Ефим, едва я сел на лавку, – но в последние два-три месяца такие случаи резко участились. И почти все жертвы – дети, чего раньше не бывало вовсе. Как правило, это дети ремесленников, поденщиков, бедняков, но две недели назад был обескровлен тринадцатилетний сын московского дворянина Забалуева. Мальчишка увязался за соседской прачкой, они занялись
– В Москве существует рынок крови?
– Теперь, похоже, существует… – ответил Ефим. – Несмотря на все усилия, нам пока не удалось напасть на след убийц и заказчиков. Мы допросили семьсот семнадцать зарегистрированных ведьм и триста четырнадцать колдунов, но ни один из тех, кто занимается волшбой на крови, этот товар не покупал. Поскольку доктора и аптекари используют части человеческого тела в лечебных целях, опросили и их, но они имеют дело только с палачами, которые поставляют им трупы казненных. Царский врач Артемий Дий признался, что дважды использовал человеческую кровь для лечения эпилепсии, но бросил это дело за безнадежностью. При этом он представил договоры купли-продажи крови с указанием имен реальных людей, согласившихся на сделку за рубль серебром…
– Значит, у вас нет ничего?
– Работаем, – сказал Ефим хмуро. – Кое-какие сведения показались мне стоящими внимания, хотя пока мы никому не можем предъявить официального обвинения. – Внимательно посмотрел на меня. – Речь идет о докторе Конраде Бистроме и княгине Патрикеевой-Булгаковой…
Я постарался скрыть свои чувства, но, видимо, не очень удачно.
– Пока ничего определенного, – сказал Ефим, глядя на меня с сочувствием, – только подозрения. Княгиня уже давно не появляется на людях, говорят, болеет. По словам нашего осведомителя, по ночам ей доставляют какие-то кувшинчики, с которыми велено обращаться очень бережно. И за каждый кувшинчик княгиня выкладывает пять рублей золотом. Кувшинчики же эти, как удалось установить, поступают к ней от Бистрома. А вдобавок наш друг Конрад, который всегда покупал товар у палачей, стал все чаще обращаться к нелегальным поставщикам…
– То есть к убийцам, – мрачно заключил я. – Это всё?
– На сегодня всё. Ты давно виделся с Птичкой Божьей?
– Весной… да, в марте… в конце марта…
– Заглянул бы к старой подруге.
– Некогда, срочное дело. Прощай, Ефим.
– Прощай. – Он вдруг удержал меня за рукав и, понизив голос, попросил: – Покажи зубы.
Пришлось и ему показать зубы.
Выйдя из Кремля, я двинулся к раскату – каменному помосту в углу Красной площади, на котором стояла Царь-пушка. Под раскатом находился известный кабак «Под пушкой», где с утра до вечера толкались торговцы, писцы, безместные попы, проститутки, не расстававшиеся с рабочими ковриками, испитые попрошайки, кучера, мелкие колдуны, воры, знахари, зубодеры и астрологи…
Только я устроился в чистом углу и пригубил вина, как услышал за спиной приглушенный голос:
– Ю донис аль ни супрен.
– Чу ви тимас?
– Жи эстас тро мальфруэ…
Первый голос принадлежал юноше, второй, хрипловатый, – мужчине моих лет.
– Ласта темпо ду маса окульпашил, – продолжал юноша. – Алуха была фурая. Мас говорил: алуха каннт нихт георен дульным – у них она слишком резкая, нихт георен нефедям, бусым и тем более – луньгам…
– Помню, помню, – сказал старик. – Только ласеньким катюрекам. Без обид, ховрей…
– Теперь нужны стухари, – сказал юноша. – Чеква. Айлиг. Ми девос паги эн оро.
– Что ж, – сказал старик. – Фару нун. За масыгой!
Услыхав звук отодвигаемых лавок, я сосчитал до девяти и пошел за таинственной парочкой, сдвинув шапку на лоб и стараясь не привлекать внимания.
Юноша был одет в просторный балахон с капюшоном и сапоги до колен, а его спутник – в суконную польскую куртку с накладными плечами.
Мне приходилось попотеть, чтобы не упустить их из виду в толпе, заполонившей Ветошные ряды, а когда они вышли на Варварку, я был вынужден придержать шаг – улица была пустынной.
Теперь их было трое: рослый молодой мужчина в полушубке присоединился к ним, видимо, где-то в сапожном ряду.
Шлепая по лужам и огибая кучи навоза и человеческих экскрементов, троица вскоре свернула влево, в переулок, потом в следующий, который был еще уже.
