Пятое время года полностью

Ты не думаешь, что она знает, что ты рогга. Но по ней вообще ничего не скажешь.

Миля уходит за милей. Дорога часто разветвляется, поскольку в этой части срединных земель много общин и потому что здесь имперский тракт пересекается с общинными дорогами и коровьими тропами, пересекает реки и старые железные пути, которые использовались для транспортировки чего-то какими-то древними мертвыми цивилизациями. Именно из-за таких пересечений имперский тракт так и проложен, потому что дороги – кровь Древней Санзе, и так было всегда. К несчастью, в результате легко заблудиться, если ты не знаешь, где находишься, или если у тебя нет компаса, карты или указателя «детоубийцам – сюда».

Мальчик – твое спасение. Тебе хочется верить, что он каким-то образом может чувствовать Нэссун, поскольку иногда он лучше компаса – безошибочно указывает направление, в котором вам надо идти каждый раз, как вы оказываетесь на перекрестке. Бо́льшую часть времени вы идете по имперскому тракту – конкретно этот Юменес – Кеттекер, хотя Кеттекер где-то в Антарктике, и ты молишься, чтобы вам не пришлось идти так далеко. В каком-то месте Хоа уводит вас на общинную дорогу, срезая участок имперского тракта, и, вероятно, экономит вам много времени, особенно если Джиджа не сходил с тракта. (Но здесь вышла проблема, поскольку община, которая построила короткую дорогу, защищается хорошо вооруженными Опорами, которые предупредительно стреляют в вас из арбалетов, как только видят. Они не открывают ворота для торговли. Ты спиной чувствуешь их взгляды долгое время после того, как вы проходите мимо них.) Однако, когда дорога отклоняется к югу, Хоа не так уже уверен. Когда ты спрашиваешь, он отвечает, что знает направление, в котором идет Нэссун, но не может определить конкретную дорогу, по которой идут они с Джиджей. Он может лишь указать наиболее вероятный путь.

Через несколько недель у него начинаются проблемы даже с этим. Ты стоишь вместе с Хоа на одном перекрестке целых пять минут, и он кусает губу, пока ты в конце концов не спрашиваешь его, в чем дело.

– Сейчас таких, как ты, много в одном месте, – смущенно говорит он, и ты быстро меняешь тему, поскольку если Тонки не знает, кто ты, то после этого разговора будет знать.

Но… много таких, как ты. Людей? Нет, это бессмысленно. Рогги? Вместе? Еще более бессмысленно. Эпицентр погиб вместе с Юменесом. Есть малые Эпицентры в Арктике – далеко на севере, теперь за непроходимой центральной широтой континента – и Антарктике. Но туда много месяцев пути. Любые орогены на дороге теперь такие же люди, как и она, они скрывают свою сущность и пытаются выжить, как и прочие. Нет смысла им сбиваться в группу – это лишь повысит шансы быть обнаруженными.

На перекрестке Хоа выбирает дорогу, но по его хмурому лицу ты понимаешь, что это лишь догадка.

– Это близко, – говорит он тебе наконец вечером, когда ты ешь долгий хлеб с ореховой пастой, пытаясь не мечтать о чем-нибудь получше. Тебе начинает хотеться свежих овощей, но очень скоро они будут дефицитом, если уже не стали, так что лучше и не мечтать. Тонки где-то рядом, вероятно, бреется. В последние дни у нее закончилось какое-то биоместское снадобье, которое она держит в рюкзаке и пытается пить тайком от тебя, хотя тебе все равно, и теперь ей приходится каждые несколько дней сбривать щетину. Это делает ее раздражительной.

– Там полно орогенов, – продолжает Хоа. – Ничего за ними не вижу. Они как… как маленькие огни. Каждого отдельно легко видеть, как Нэссун, но когда они вместе, это очень яркий свет, и она либо очень близко к ним, либо ушла за них. Сейчас я не могу… – кажется, он ищет слова. Для каких-то вещей слов нет. – Я не могу, ну…

– Сэссить? – предлагаешь ты.

Он хмурится.

– Нет. Я не это делаю.

Ты решаешь не спрашивать, что он делает.

– Я не могу… не могу знать больше ничего. Яркий свет не дает сфокусироваться на одном маленьком огоньке.

– Сколько… – ты пропускаешь слово на случай, если вдруг вернется Тонки, – сколько их?

– Не могу сказать. Больше одного. Меньше деревни. Но еще больше идут туда.

Это беспокоит тебя. Не могут же все они гнаться за похищенными дочерьми и мужьями-убийцами.

– Почему? Откуда они знают, куда идти?

– Не знаю.

Что ж, и то хлеб.

Ты знаешь только то, что Джиджа отправился на юг. Но «юг» – это огромная территория, больше трети континента. Тысячи общин. Десятки тысяч квадратных миль. Куда он направляется? Ты не знаешь. А что, если он повернет на восток или на запад? Остановится?

У тебя возникает мысль.

– Они могли остановиться в том месте? Джиджа и Нэссун?

– Я не знаю. Они, однако, шли в том направлении. До того места я не терял их.

Ты ждешь, пока Тонки не вернется, и говоришь ей, куда ты идешь. Ты не говоришь ей почему, а она не спрашивает. Ты не рассказываешь ей также, чему навстречу ты идешь, потому что и сама не знаешь. Может, кто-то пытается создать новый Эпицентр. Возможно, существует какая-то инструкция. Как бы то ни было, хорошо снова иметь четкую цель.