Пятое время года полностью

Сиенит смотрит на него, раздраженная, и с ее языка вот-вот готовы сорваться слова: Что, теперь ты хочешь поговорить об этом? – когда замечает, что он не смотрит на обелиск. Он шаркает по земле ногой, засунув руки в карманы с видом – о, Сиен чуть ли не смеется. На миг он кажется застенчивым юнцом, готовым предложить что-то неприличное своей симпатичной спутнице. То, что он не молод, не застенчив и что ему все равно, красива она или дурна, не имеет значения, поскольку они уже трахались. Случайный прохожий не поймет, что он вообще думает об обелиске.

Что тут же заставляет Сиенит понять: Никто не сэссит этого импульса, кроме них. На самом деле это не совсем импульс. Он не краткий, не ритмичный, это мгновенная пульсация, случайная и зловещая, как зубная боль, которую она периодически сэссит. Но если бы остальные люди в городе сэссили это хотя бы раз, они уже не смеялись бы и не играли на исходе этого долгого золотого дня. Они все высыпали бы на улицы и смотрели на эту массивную, нависающую штуковину, к которой Сиенит в душе все чаще начинает применять прилагательное опасная.

Сиен понимает намек Бастера и берет его за руку, прижимаясь к нему, будто действительно его любит. Она понижает голос до шепота, хотя и не понимает, от кого или чего он пытается скрыть их разговор. Деловой день города заканчивается, на улицах есть люди, но никого рядом, и никому нет до них дела.

– Я все жду, когда он поднимется, как остальные.

Поскольку он висит уж слишком близко к земле – или к поверхности воды. Все прочие обелиски, которые видела Сиен – включая тот аметистовый, что спас жизнь Алебастру и который по-прежнему парит в нескольких милях от берега, – находятся на уровне нижнего слоя облаков или выше.

– И он кренится на одну сторону. Будто едва держит равновесие.

Что? Она не может удержаться и смотрит туда, хотя Бастер тут же стискивает ее руку, чтобы она отвела взгляд. Но этого краткого взгляда хватает, чтобы подтвердить его слова: обелиск действительно чуть-чуть накренен, его вершина наклонена к югу. Во время вращения он просто должен немного вихлять. Крен настолько мал, что она не заметила бы его, если бы они не стояли на улице, застроенной домами с прямыми стенами. Теперь она уже не может не видеть этого.

– Идем туда, – предлагаешь ты. Они уже слишком задержались. Алебастр соглашается, и они непринужденным шагом спускаются к маленькой бухточке.

– Потому нас тут и держат.

Она не обращает на него внимания, когда он говорит эти слова. Ее невольно привлекают красота заката и длинные, элегантные улицы города. По тротуару идет еще одна пара. Высокая женщина кивает им, хотя они оба в черных мундирах орогенов. Этот маленький жест странен. И приятен. Юменес – сущее чудо человеческих достижений, вершина изобретательности и инженерии, он продержался десяток Зим, этому ничтожному городку Побережья никогда с ним не сравниться. Но в Юменесе никто никогда не снизошел бы до того, чтобы кивнуть рогге, каким бы прекрасным ни был день.

И тут последние слова Алебастра достигают ее слуха.

– Что?

Он продолжает идти непринужденной походкой, не обгоняя ее, хотя шаг у него длиннее.

– Мы не могли поговорить в гостинице. Рискованно разговаривать даже здесь. Но ты хотела знать, почему нас держат здесь и не разрешают вернуться. Вот поэтому. Обелиск выходит из строя.

Это очевидно, но…

– А мы-то тут при чем?

– Ты его подняла.

Она делает злое лицо прежде, чем он успевает цыкнуть на нее.

– Он сам поднялся. Я только убрала всю грязь, что держала его внизу, и, возможно, пробудила его. – Вопрос, почему разум говорит ей, что он до того спал, она глубоко копать не хочет.

– Это больший контроль над обелиском, который кто-нибудь проявлял за три тысячи лет истории империи. – Бастер слегка пожимает плечами. – Будь я каким-нибудь педантичным выскочкой-пятиколечником и прочел вот это все в телеграмме, вот что я подумал бы и вот что сделал бы – попытался бы контролировать того, кто может контролировать вот это. – Он показывает глазами на обелиск. – Но нам следует беспокоиться не о выскочках-пятиколечниках из Эпицентра.

Сиен не понимает, что за ржавь он несет. Нельзя сказать, что он говорит полную чушь – она легко может представить, что какая-нибудь выскочка-педант вроде Шпат способна на такое пойти. Но зачем? Успокоить местное население, держа под рукой десятиколечника? О присутствии здесь Бастера знает только горстка бюрократов, которые, скорее всего, сейчас разбираются с внезапным притоком туристов и исследователей. Чтобы сделать что-то, если обелиск… сделает что-то? Нелепо. И кто еще может об этом беспокоиться? За исключением…

Она хмурится.