Тайлер лежал на спине и смотрел на Карли, которая склонившись над ним, пыталась привести его в чувство. Она была такая кроха. Она была маленькой и испуганной девочкой, которая словно бы впервые увидела, как ее брат теряет сознание и будто бы впервые в жизни пыталась сделать хоть что-то, чтобы привести его в чувство. Глаза ее были красными от слез, ее глаза были полны беспокойства и той любви, которую Тайлер больше никогда не видел. Он прекрасно знал, что больше никогда не увидит. Он потерял ее любовь в тот самый момент, когда забыл свой дневник на столе. Он потерял ее доверие в тот же самый момент, когда впервые надел маску перед ней. Маску, которая была ничуть не лучше тех, которые носили жители города G изо дня в день.
– Тайлер?
Блэйк слабо улыбнулся своей сестренке. Он смутно вспомнил, как всего-то пять лет назад на этом самом месте, на этом полу, учил ее танцевать. А что теперь? Теперь он лежал с больной головой, потерявший всякое уважение и доверие к себе и смотрел на свою милую Карли, которая осторожно гладила его растрепанные волосы и ждала, когда он очнется.
– Ох, Тайлер, – Карли, увидев, что Блэйк открыл глаза, осторожно опустилась рядом с ним и крепко обняла его, прижавшись щекой к его груди. – Бедный-бедный мой Тайлер, – тихо прошептала она.
– Я… не…
– Тихо, – мягко и ласково сказала Карли. – Прости меня, Тайлер. Прости меня, пожалуйста. Просто ты… И я подумала… Я так испугалась, Тайли!
Блэйк улыбнулся краешком губ и прижал к себе Карли, уткнувшись носом в ее волосы. Он усталым и в то же время своим привычно напуганным взглядом уставился куда-то в сторону окна, поглаживая сестренку по спине и тихо напевая какой-то успокаивающий мотив, кой обычно напевал Карли в детстве, когда она не могла уснуть. Тайлер и сам не знал, для кого в тот момент звучала его колыбельная. То ли он пытался успокоить Карли, то ли самого себя.
Тайлер все же смутно осознавал, что себя он уже никогда не сможет успокоить. Он понял, что теперь не мог доверять даже собственному дневнику.
Город G окутала ночная мгла. Улицы стихли, а свет в окнах погас. Никто не смел высовываться из своих маленьких и уютных укрытий. Многие даже из-под одеяла боялись выглядывать. Именно такими были ночи в городе уже на протяжении нескольких лет. Все затихало и замирало в свете мутно-желтой луны. Лишь где-то в закоулках мелькали тени бродячих котов и крыс, ищущих пропитание. Ночь в этом безумном сером театре была своеобразным антрактом между действиями спектакля, а уже днем можно было наблюдать яркую и подвижную картину суеты. Кто-то обнаруживал, что с его счета в банке пропали все деньги, кто-то приезжал в больницу с тяжелыми травмами, а кто-то находил труп своего лучшего друга, части которого расфасовали по баночкам и поставили в холодильник. Такие способы убийства всегда забавляли, ведь они были намного интереснее, чем просто прострелить кому-то череп. Однако именно последнее было наиболее частым заказом. Мало кто любил красивые и изощренные казни, всем нужно было все делать быстро и без души. На самом деле для города G отсутствие души даже в таком деле, как смерть было нормальным.
Немой надеялся, что у него есть душа. Ему очень хотелось быть художником для этого города, ему хотелось быть хорошим музыкантом, чтобы люди во время его сольного концерта не засыпали, а вздрагивали каждый раз, когда он берет высокую ноту. Его скрипка всегда была при нем. И в этой скрипке всегда был хотя бы один свинцовый патрон. Так что Немой в любой момент мог без труда сыграть пару нот на костях своих клиентов.
