- Ах! Как это приятно, когда тебя помнят. Кажется, такой пустяк... АН нет, не пустяк. Совсем не пустяк.
Он говорил с прежней театральностью, но медоточивые нотки исчезли из его голоса. Речь его, да и внешний вид были пародией на прежнего Дауда; лицо напоминало грубо вырубленную маску.
- Присоединяйся же к нам, дорогуша, - сказал он. - В конце концов это наше общее дело.
Как ни поражена она была увидеть его здесь (но в конце концов разве Оскар не предупреждал ее, что таких, как он, трудно лишить жизни?), робости перед ним она не чувствовала. Она видела его проделки, его обманы и его кривляния, а еще она видела, как он висел над бездной, умоляя о пощаде. Это было нелепое существо.
- Кстати сказать, на твоем месте я бы не стал прикасаться к Годольфину, - сказал он.
Она проигнорировала его совет и подошла к столу.
- Его жизнь держится на тонкой ниточке, - продолжал Дауд. - Если его пошевелить, клянусь, его внутренности рассыпятся по столу. Мой совет тебе - пусть лежит. Насладись моментом.
- Насладись? - сказала она, чувствуя, что не в силах больше сдерживать свое отвращение, хотя и сознавала, что именно этого ублюдок и добивался.
- Не надо так громко, моя сладенькая, - сказал Дауд, словно ее повышенный тон причинил ему боль. - Разбудишь ребеночка. - Он хохотнул. - А он ведь действительно ребенок, по сравнению с нами. Такая недолгая жизнь...
- Зачем ты это сделал?
- С чего начать? С мелочных причин? Нет. С самой главной причины. Я сделал это для того, чтобы стать свободным.
Он наклонился вперед, и зигзагообразная граница света и тени рассекла его лицо.
- Когда он сделает свой последний вдох, дорогуша - что произойдет очень скоро, - роду Годольфинов настанет конец. Когда его не будет, наше рабство кончится.
- В Изорддеррексе ты был свободен.
- Нет. Может быть, на длинном поводке, но свободой это назвать нельзя. Какая-то часть меня знала, что я должен быть вместе с ним дома, заваривать ему чай и вытирать ему после мытья кожу между пальцами на ногах. В глубине души я по-прежнему оставался его рабом! - Он снова посмотрел на распростертое тело. - Просто какое-то чудо, что он еще живет.
Он потянулся к ножу.
- Не тронь его! - резко сказала она, и он отпрянул с неожиданной живостью.
Она осторожно наклонилась над Оскаром, стараясь не прикасаться к нему из опасения, что это может ввергнуть его едва живой организм в еще больший шок и привести к гибели. Его лицевые мускулы подергивались; белые, как мел, губы были объяты мелкой дрожью.
- Оскар? - прошептала она. - Ты слышишь меня?
- О, если б ты только могла сама себя видеть, дорогуша, - заворковал Дауд. - Когда ты смотришь на него, у тебя глаза - как у раненой оленихи. И это после того, как он использовал тебя. Как он угнетал тебя.
Она наклонилась к Оскару еще ближе и вновь произнесла его имя.
- Он никогда не любил ни меня, ни тебя, - продолжал Дауд. - Мы были его имуществом, его рабами. Частью его...
Глаза Оскара открылись.
- ... наследства, - договорил Дауд, но последнее слово он произнес едва слышно. Стоило Оскару открыть глаза, как Дауд тут же отступил в тень.
Белые губы Оскара сложились в форме ее имени, но движение это было совершенно беззвучным.
- О, Боже, - прошептала она. - Ты слышишь меня? Я хочу, чтобы ты знал, что все это не напрасно. Я нашла ее. Понимаешь? Я нашла ее.
Оскар едва заметно кивнул. Потом, с предсмертной осторожностью, он облизал губы и набрал в легкие немного воздуха.
- ... это не правда...
Она расслышала слова, но не поняла их смысла.
- Что не правда? - спросила она.
Он вновь облизал губы. Речь требовала от него непомерных усилии, и его лицо стянула напряженная гримаса. На этот раз он произнес только одно слово.
- ... наследство...
- Я была не наследством? - сказала она. - Да, я знаю это.
Призрак улыбки тронул его губы. Его взгляд блуждал по ее лицу - со лба на щеку, со щеки на губы, потом вновь возвращался к глазам, чтобы встретиться с ее твердым взглядом.
- Я любил... тебя, - сказал он.
- Это я тоже знаю, - прошептала она.
Потом его взгляд утратил ясность. Сердце в кровавой луже затихло, а лицо его разгладилось. Он умер. Труп последнего из рода Годольфинов лежал на столе Tabula Rasa.
Она выпрямилась, не отрывая взгляд от мертвого тела, хотя это и причиняло ей боль. Если ей когда-нибудь придет в голову заигрывать с темнотой, то пусть это зрелище прогонит искушение. Сцена эта не была ни поэтичной, ни благородной; на столе лежала груда отбросов, вот и все.
- Свершилось, - сказал Дауд. - Странно. Я не чувствую никакой разницы. Конечно, на это может потребоваться время. Я думаю, свободе надо учиться, как и всему остальному. - За этим бормотанием она с легкостью могла расслышать едва скрываемое отчаяние. Дауд страдал. - Ты должна кое-что узнать... - сказал он.
- Я не хочу тебя слушать.
- Нет, послушай, дорогуша, я хочу, чтобы ты узнала... он сделал со мной то же самое однажды, вот на этом самом столе. Он выпотрошил меня перед всеми членами Общества. Может, это и неплохо - жажда мести и все такое... но ведь я из актерской братии... что я понимаю в этом?
- Ты из-за этого их всех убил?
- Кого?
