Лежа на подушках внизу в гостиной, Юдит почувствовала возникший поток энергий. Грудь и желудок ее побаливали, словно от легкого расстройства пищеварения. Она потерла живот в надежде успокоить боль, но особой пользы это не принесло. Тогда она встала и заковыляла к двери, оставив наедине Хои-Поллои и Понедельника, который развлекал девушку своей болтовней, а также новым видом живописи: держа в руке свечу, он покрывал стены разводами копоти, а потом дорисовывал свои композиции с помощью мелков. На Хои-Поллои его таланты произвели немалое впечатление, и ее радостный смех - впервые звучащий на памяти Юдит - еще звенел у нее в ушах, когда она вышла в коридор и увидела Клема, который стоял на страже у парадной двери. Несколько секунд они смотрели друг на друга в неверном свете свечей. Первой молчание нарушила Юдит.
- Ты тоже чувствуешь?
- Да. Не очень-то приятное ощущение, а?
- Я думала, это только у меня.
- Почему только у тебя?
- Не знаю. Может быть, что-то вроде наказания...
- Ты все еще думаешь, что у него какие-то тайные намерения, так ведь?
- Нет, - сказала Юдит, бросив взгляд в сторону лестницы. - Я думаю, что он искренне делает то, что считает необходимым. Собственно говоря, я абсолютно уверена в этом. Ума Умагаммаги побывала у него в голове...
- Господи, он был просто вне себя.
- Несмотря на это, Она отозвалась о нем очень хорошо.
- Так в чем же дело?
- И все-таки здесь скрывается какой-то заговор.
- Сартори?
- Нет. Это как-то связано с их Отцом в этом проклятом Примирении. - Боль в животе стала еще сильнее, и она поморщилась. - Я не боюсь Сартори. Но в том, что происходит в этом доме... - Она заскрипела зубами от нового приступа. - ... есть что-то, чему я не доверяю.
Она посмотрела на Клема и поняла, что он, по своему обыкновению выслушал ее, как нежный и заботливый друг, но рассчитывать на его поддержку ей не приходится. Они с Тэем были ангелами Примирения, и если она вынудит их выбирать между ней и успехом ритуала, можно не сомневаться, что она проиграет.
Вновь раздался смех Хои-Поллои, уже не такой простодушный, как раньше. Теперь в нем звучали скрытые нотки лукавства, и Юдит отчетливо распознала их сексуальную природу. Повернувшись спиной к Клему, она остановила взгляд на двери комнаты, в которую она еще ни разу не входила. Дверь была слегка приоткрыта, и ей было видно, что внутри горят свечи. Конечно, идти к Целестине за утешением было полным абсурдом, но все другие дороги были для нее закрыты. Она подошла к двери и открыла ее. Матрас был пуст а рядом с ним догорала единственная свеча. Комната была слишком большой, чтобы ее мог осветить этот трепещущий язычок пламени, и ей пришлось некоторое время вглядываться в темноту, чтобы обнаружить ее обитательницу. Целестина стояла у дальней стены.
- Как странно, что ты вернулась, - сказала она.
Со времени своего последнего разговора с Целестиной Юдит довелось услышать много необычных собеседников, но до сих пор она не переставала удивляться тому, как женщина эта говорила двумя голосами одновременно: один голос струился из-под другого, словно та часть ее, что испытала прикосновение божества, так и не смогла ужиться с ее земной природой.
- Почему странно?
- Потому что я думала, что ты останешься с Богинями.
- Мной владело искушение остаться, - сказала Юдит.
- Но в конце концов тебе пришлось вернуться. Ради него.
- Я сыграла роль вестника - вот и все. Никаких притязаний на Милягу у меня больше нет.
- Я не о Миляге говорю...
- Теперь понимаю.
- Я говорю о...
- Я знаю о ком.
- Ты что, не можешь вынести, когда его имя произносят вслух?
До этого момента Целестина смотрела на пламя свечи, но теперь она подняла взгляд на Юдит.
- А что ты будешь делать, когда он умрет? - спросила она. - Ведь он умрет, ты понимаешь это? Он должен умереть. Миляга, конечно, захочет проявить великодушие, как все победители, и простить преступления своего брата. Но слишком многие потребуют его головы.
Раньше Юдит никогда не приходила в голову мысль о возможной смерти Сартори. Даже в Башне, зная, что Миляга погнался за ним наверх, чтобы положить конец его злодеяниям, она не верила, что он может умереть. Но в словах Целестины заключалась неоспоримая правда. Его головы потребуют и люди и Боги. Даже если простит Миляга, не простит Джокалайлау, не простит и Незримый.
- Вы с ним очень похожи, - сказала Целестина. - Оба - копии с более совершенных оригиналов.
- Вы никогда не знали Кезуар, - сказала Юдит. - Так что вы не можете утверждать, что она совершеннее.
- Копии всегда грубее. Такова их природа. Но, по крайней мере, инстинкт у тебя хороший. Вы действительно созданы друг для друга. Ведь ты сохнешь по нему, почему бы тебе не признаться в этом откровенно?
- А почему я должна изливать перед вами свою душу?
- А разве ты не за этим сюда пришла? Там тебя никто не смог утешить.
- А вы что, подслушивали у дверей?
- С тех пор как меня сюда привезли, я слышала все, что происходило в этом доме. А то, что я не слышала, я почувствовала. А то, что я не почувствовала, я предсказала.
- Например?
